Приключения сестры милосердия (СИ) - Порохня Светлана - Страница 2

С удовольствием натянув только что купленный сиреневый костюмчик из тонкой ткани, я повертелась перед зеркалом, отметив, что костюм мне, несомненно, к лицу. Хорошо, что в больницах теперь отсутствует строгий дресс-код, значит, женский персонал больницы может легко поднять себе настроение вот такими яркими штучками, которые не стесняют движений, выгодно подчеркивают фигуру, и позволяют на работе выглядеть особами женского пола, а не тетками неопределенного возраста.

— Лиса, ты здесь?! Помоги скорее!

В сестринскую ворвалась медсестра-анестезистка Вера Голубушкина. От возбуждения ее очки запотели. Она тяжело дышала.

— Что?! — Я вскочила с дивана, готовая бежать на помощь.

— Реанимация…  — на ходу выпалила Вера.

— Где?

— В экстренной!

На скользкой только что вымытой лестнице я подскользнулась и здорово потянула лодыжку.

Две дежурные операционные сестры с видимым усилием толкали по коридору первого этажа большой наркозный аппарат. При движении аппарат противно скрежетал. Я быстренько подключилась к процессу, и мы общими усилиями затолкали тяжеленную бандуру в дверь экстренной операционной.

— Вер, ты объясни, что там случилось? — повторила я свой вопрос после того, кивая на закрытую дверь.

— У того парашютиста остановка сердца на вводном наркозе, начали интубировать, а там аппарат не работает.

— Ну, началось дежурство. Чем закончится? — мой вопрос был скорее философским, поэтому остался без ответа.

Любопытство взяло верх над разумом, который шептал держаться подальше от чужих дел, и я, одев на босоножки стерильные бахилы, изо всех сил стараясь казаться незаметной, приоткрыла тяжелую дверь. Моим глазам предстала привычная суета, не предвещавшая ничего хорошего, и называющаяся больничным языком «реанимационные мероприятия». Мельком мне удалось увидеть, что объектом мероприятий является тот молодой мужчина, который виновато улыбался мне в приемном покое, и что дело совсем плохо. Дежурный анестезиолог Мокрецов, которого за «высокий профессионализм» злые языки давно окрестили «Мертвецовым» пытался сделать больному укол адреналина в сердце, причем делал это ничуть не ловчее, чем герой фильма Квентина Тарантино «Криминальное чтиво». Я быстренько ретировалась от дверей экстренной операционной, пока меня не заметили, и не припахали.

Настроение было испорчено. Медики, так же как летчики и моряки, весьма суеверны, и такое начало дежурства не предвещало в дальнейшем ничего хорошего.

Через полчаса неприятное ощущение улетучилось, и меня захватила привычная и любимая работа.

Процедурный кабинет — место моего обитания в больнице — это помещение, где больным делают уколы.

Сверкающий белый кафель до потолка, яркий свет от медицинских ламп, стеклянные шкафчики, на полках которых в обязательном порядке разложены коробки с ампулами, специфический запах от применения дезинфицирующих средств и неуловимый запах дорогого солярия от ультрафиолетовой лампы, висящей над дверью — это моя территория, своеобразное царство здоровья в мире болезней и бед.

Уколы, в общем-то, простая манипуляция, но их тоже можно делать по-разному, причиняя боль или почти полностью избегая ее. Когда я работаю, мои руки живут отдельной жизнью, разглаживая складки кожи, молниеносно прокалывая ее тонкой иглой и с осторожностью вводя лекарственные растворы в вену. Уколов боятся практически все, я никогда не встречала человека, которому они приносили радость. Поэтому, смазывая кожу больного спиртом перед тем, как ввести иглу, я, мягко выражаясь, «заговариваю ему зубы».

И больные ведутся на это, слушают мои сказки, и получается, что самое главное в моей работе — общение с теми, кого ты лечишь. Пациенты все разные, в отделении лежат и женщины и мужчины, ухоженные и брошенные, состоятельные и нищие. И все они находятся в одинаковом положении — болеют. Поэтому приходят в голову разные философские мысли о смысле бытия, когда видишь на соседних кроватях небедного ухоженного директора одного из местных предприятий с последней моделью сотового телефона на тумбочке и запущенного во всех отношениях старика-ампутанта, который стучит палкой по полу и требует «укольчик». Вот и сегодня дед из третьей палаты, судя по многочисленным татуировкам на руках и спине, немало повидавший в жизни, увидев меня, начал кричать, что ему больно и нахально требовать укол.

— Сестра, укол мне сделай! Сделай укол, больно, ааа!… .

— Сейчас, миленький, все сделаю. — Спорить с упертым дедом не имело никакого смысла. Кому угодно он мог вынести мозг своими криками за полчаса, поэтому я на свой страх и риск уколола деду анальгин, после чего тот затих, но ненадолго.

Чтобы сбить вредного деда с толку, одновременно я уколола назначенный лечащим врачом наркотик его соседу по палате — ухоженному мужчине лет пятидесяти пяти, имевшему диагноз «онкология», говоривший о бренности наших мечтаний.

Приблизительно через час, закончив выполнять назначения, я пошла к себе в сестринскую, и с удивлением обнаружила, что там никого нет. Это могло значить, что реанимационная суета в экстренной операционной продолжается.

Решив взглянуть, чего так долго возятся, я пошла к экстренной операционной, но в этот момент, почти сбив меня с ног, туда же быстрым шагом прошли три человека.

Судя по одежде, «пришельцы» несомненно, были врачами, но я их до этого в нашей больнице в глаза не видела.

— Тебе здесь чего надо? Иди к себе в процедурный! — Мокрецов — Мертвецов зло смотрел на меня из дверей экстренной операционной.

— Я думала, помощь нужна…

— Нужна будет, позовем, — он с силой захлопнул дверь у меня перед носом.

В сестринской я села у окна, развернула пакет с бутербродами (почему-то столько ем я только на дежурствах!) и раскрыла томик Агаты Кристи.

Всю свою сознательную жизнь я обожала детективы. Я зачитывалась рассказами о жизни великих сыщиков — Шерлока Холмса, миссис Марпл, комиссара Мегре, патера Брауна. Впоследствии к ним присоединились героини Дарьи Донцовой и Александры Марининой, сыщик Лев Гуров и прокурор Мария Шевцова…  С увлечением «проглатывая» очередной детектив, я с первых страниц стремилась разобраться в хитросплетениях сюжета, вычислить преступника, и когда оказывалась права в своих предположениях о том, что «кто шляпку спер, тот и бабку пришил», радовалась от всей души.

Где-то через час чтение мое прервал женский вопль, полный отчаяния и неисправимого горя. Какая-то женщина кричала в приемном покое. Я вопросительно посмотрела на входящую в комнату Веру Голубушкину, медсестру-анестезистку, которой я помогала затаскивать наркозный аппарат в лифт.

— Вера, кто там так кричит?

— Привезли утром больного по экстренной, ну ты видела, с вывихом бедра, вправлять начали под общим наркозом. Внезапная остановка сердца, аллергия, наверное, на вводный наркоз, а может, тромб оторвался…

— Да ладно, правда что ли?

— Мертвецов злой как черт, только что не дерется…

— Бутерброд хочешь?

— Нет, не буду. Я на японской диете.

Это сообщение меня не удивило. Сколько я знаю Веру, она постоянно экспериментировала с диетами, безуспешно пытаясь приблизиться к идеалу 90-60-90.

— Ну и как, помогает?

— Не особо. Пока только в туалет часто бегаю.

— Это потому что соль убрала. Вода выводится.

— Ага. Скоро на нет сойду…

Видимо, из-за сегодняшних событий сегодня Вера была разговорчивее, чем обычно. Она приехала в наш город из глухой деревни, расположенной в соседней области, родители ее по слухам были старообрядцами, держали ее в строгости, не разрешали ей употреблять косметику, красить ногти и ходить на каблуках. Ногти красить, учитывая специфику нашей работы, никому из нас в голову не приходило, а с косметикой, конечно, был явный перебор. А впрочем, может, это были только слухи?

Пожевав бутерброд, я села к окну с книжкой, но сосредоточиться не смогла.

Парашютист умер на вводном наркозе. А с виду такой приятный мужчина был…  Значит, вот как бывает…