На день погребения моего (ЛП) - Пинчон Томас Рагглз - Страница 197

 — Ожидала, что теперь ты будешь, я не знаю, более холодным и надменным. Мужчины ведь иногда так себя ведут?

 — Я? Всё тот же теплый и любезный парень.

  — Слышала, что ты нашел того Слоута Фресно.

  — Повезло.

  — И что не...

— Эстрелла, возможно, там, на улице, есть юнцы, для которых насечка — это круто, но мы, джентльмены постарше, не всегда стремимся к карьере стрелков.

 — Ты выглядел более чем готовым разделаться с другом Хатча.

 — О, но они ведь это не всерьез. Слоут был человеком, которого необходимо было прикончить.

   Она задумалась.

—  Необходимо. Конечно...потому что Риф это не сделал?

— Риф сейчас где-то, делает то, что делает, я тогда просто случайно наткнулся на Слоута. А найти Дойса не удается нигде, так что старик Слоут может оказаться моим единственным трофеем.

 —  Ты занят этим уже некоторое время, Фрэнк.

   Он пожал плечами.

  — Мой папа по-прежнему мертв.

На самом деле Фрэнк, которого днем его воображение уносило в края, которые вы и представить себе не могли бы, по ночам страдал от вариаций на тему одного повторяющегося сна о Веббе. Он стоял перед дверью, которая не откроется, деревянной, иногда железной, но всегда перед одной и той же дверью, вделанной в стену, кажется, в безликом центре какого-то городского квартала, людей нет, никто не контролирует входящих и выходящих, фальшивую дверь сложно отличить от стены, в которую она встроена, бесшумная, тяжелая, никакой ручки, замка или скважины, она так плотно подогнана к стене, что между ними нельзя даже просунуть лезвие ножа...Он мог ждать на другой стороне улицы, дежурить всю ночь, круглые сутки, молясь, хоть и не общепринятым способом, о наступлении именно того безымянного часа, когда, наконец, качество тени на краях двери начнет медленно меняться, геометрия углубится и переместится, без приглашения ему откроется путь в не виданное во сне внутреннее пространство, а выход — где-то слишком далеко во сне, чтобы о нем беспокоиться. Небо всегда суровое и безоблачное, предвечерний свет истекает по капле.

В ясновидении снов Фрэнк уверен — он действительно видит своего отца, находящегося с другой стороны двери, отказывающегося слышать всё более отчаянные удары Фрэнка. Умоляет, под конец даже плачет: «Папа, ты когда-нибудь думал, что я для чего-то гожусь? Разве ты не хочешь, чтобы я был с тобой? На твоей стороне?». Понимая, что «сторона» также означает сторону стены, за которой сейчас Вебб, и надеясь, что этого двойного смысла будет достаточно — он достаточно остроумен или ярок, как пароль в старой сказке, который позволит ему войти. Но, хотя он пытается перестать плакать, в какой-то момент вдруг переходит от горя к хриплой ярости, к безрассудной атаке на глухую плотность стены. Риф и Кит обычно где-то рядом, но насколько близко — зависит от того, сколько молчания между ними. А Лейк никогда там нет. Фрэнк хочет спросить, где она, но, поскольку его мотивы определенно нечисты, как только он пытается спросить или хотя бы выглядит так, словно пытается, его братья отворачиваются от него, чаще всего именно после этого ему хотелось проснуться, на границе ранней ночи он уже понимал, что это был прелюд и этюд к тому, что ждало глубже.

Ночью шел дождь, некоторые из увитых фукьерией заборов зазеленели. Стрэй сообщили, что винтовки Крага доставлены в целости и сохранности и находятся в пути к своей тайной судьбе.

  — Полагаю, пора вернуться к нашим занятиям, — сказала она.

— Я много езжу туда-сюда, — сказал Фрэнк. — Возможно, мы сделаем это снова. Как ты говорила, сиди спокойно в «Эль Пасо» достаточно долго.

— Знаешь, когда я увидела тебя в той маленькой чайной, на секунду мне показалось, что это Риф. Грустно, не так ли? Все эти годы.

  — Странное дело, — губы Фрэнка скривились в незаметной улыбке. — Верь.

— Я всегда воображала себя женщиной, которая не будет хранить верность, — они смотрели на противоположный берег реки. В свете раннего утра весь Хуарес был розово-красным. — Каждый раз, когда он стоял рядом со мной — в ту долгую ночь в Кортесе, всегда в Лидвилле, конечно, в Рок-Спрингз, когда они преследовали нас, то и дело стреляя...он всегда был таким — между мной и ими, делал всё, чтобы я выкарабкалась, я не стану отрицать ничто из этого, не смогла бы, но разве это слишком для бабы — пару раз попросить об ответной услуге, и чтобы никакого Друга Дамочек? Вера? Ух...Какое-то время там мы были непобедимы...

— К тому времени, как появился Джесс, наверное, это начало уже впитываться, мы были слишком стары для этого, нельзя сказать, что выход из этого значит какую-то надежду возвращения к добру, наверное, в лучшем случае просто перевести дыхание, пока на нас не прыгнут снова. А тем временем дюймы, всегда дюймы, не так ли, расстояние всё сокращалось, сводилось до минимума, иногда приходилось планировать за неделю, просто чтобы поковырять в носу.

Фрэнк смотрел на нее — такие лица иногда бывают у мужчин в дансингах, почти улыбка.

— Не то чтобы я когда-нибудь была леди, — она осторожно захлопнула ловушку, — я привыкла к определенному комфорту, от которого не хочу отказываться, где я видела что-нибудь подобное? Черт, только в двадцать лет у меня появилось зеркало, перед которым я могла сидеть и смотреться в него. Это была ошибка, я сразу от этого отказалась, вернулась к зеркалам в салунах и к витринам магазинов, которые были благосклонны к освещению.

—  О, придумай что-нибудь другое, я видел тебя, когда тебе было двадцать.

Если бы она не так хорошо его знала, могла бы принять его взгляд за выражение обиды. В конце концов:

— Стрэй, когда я увидел тебя впервые, понял, что никогда больше не увижу столь красивую женщину, и действительно — не видел, пока ты не вошла намедни в ту маленькую салфеточную.

  — Какой у меня улов.

  — Это значит, что сделка отменяется?

 — Фрэнк...

  — Эй. Я тоже его люблю.

 Конечно, дело было не в рыбалке. Иногда у нее возникало чувство, что она — слишком близко к краю, крайний срок, страх жить взаймы у времени. Несмотря на все зимы, которые она выдержала, возвращения в долины и на берега рек весной, всю эту круглосуточную жесткую езду по зарослям полыни, из которых, словно от ударов грома, направо и налево разбегались шалфейные тетерева, прежде безупречные ритмы бега лошади под ее седлом, ставшие прерывистыми и скучными, она всё равно не видела для себя иного счастья, кроме возможности быть купленной за потертую несчастливую монету, как все эти девушки, не вернувшиеся обратно, погасшие до срока, Диксиленды, Веера, кружево «Миньонетт», слишком бесхитростные, чтобы оставаться в одиночестве, слишком безумные для города, слишком рано заканчивавшие свои дни в публичных домах, в убежищах, вырытых не слишком глубоко в неуступчивом холоде горного склона, из-за парней, слишком одурманенных своей собственной любовью ко взрывам во тьме, сжимавшие свои девичьи маленькие руки, слишком сдержанные, чтобы освободиться, в медальоне портрет матери, ребенка, остались с другой стороны линии водораздела, данные при рождении имена забыты, прячутся под псевдонимами из соображений коммерции или обычной безопасности, прячутся в каком-то мрачном закутке, слишком удаленном, чтобы Господь мог заметить, что она сделала или должна сделать, дабы выдержать атаку тех, в чей список повседневных дел, кажется, проникло право судить... Стрэй была там, а они ушли, Риф был бог весть где — точная копия желаемой семьи Фрэнка, отец Джесса и сомнительный мститель за Вебба, и ее собственная печальная история, ее мечта — повторяющаяся, неверная, разбитая, так и не сбывшаяся.

Карточные игры в раздевалках, группы дам, собиравшихся после окончания каждой смены в примерочных у входа в тоннели в своих соответствующих странах — не было похоже, что Риф или Флако что-то откладывали про запас, хотя работы хватало. «Это — рынок предложения, — постоянно слышали они, скитаясь от одного европейского тоннеля к другому, — вы, парни, можете выписать свой собственный билет». Особенно пританцовывали Австрийские Альпы. С минуты на минуту все ждали начала войны между Австрией и Италией из-за старых территориальных притязаний — Риф не был уверен, что когда-нибудь сможет их понять, и даже если в странах сохранится мир, Австрия всё равно хотела получить возможность передислоцировать огромные войска на юг, когда ей это только взбредет в голову. В 1901-6 только на одном маршруте Караванкен-бан проложили сорок семь тоннелей через горы, аналогичные подрывные возможности были у горных хребтов Тауэрн и Вохайн.