В глубине Великого Кристалла-2 - Крапивин Владислав Петрович - Страница 71

- А каких любишь?

Фаддейка опять глянул на нее, будто с кем-то сравнивая, но тут же отвел глаза и сказал серьезно:

- Ну... таких, как мама. Она у меня по правде красавица... - Он снова пустил глазом насмешливую искорку и сморщил нос. - А я вот уродился такое чучело.

Юля засмеялась:

- Ты не чучело, ты хороший...

- Конечно, хороший, - согласился он без лишней скромности. - Хорошее чучело.

- Просто ты Фаддейка, - сказала Юля уже без смеха. - Такой, какой есть. Единственный и неповторимый.

- Да... - Он кивнул, сел рядом с Юлей, покачал ногой с забинтованным пальцем. Повернул к Юле лицо, и оба глаза были теперь темные и беспокойные. А почему я Фаддейка?

Юля удивилась его неожиданной тревоге.

- А что здесь плохого? Ты же сам говорил, что это имя тебе нравится.

- Да я не про имя... Почему я - это я?

Юля непонимающе вздохнула.

- Ты про такое никогда не думала? - требовательно спросил Фаддейка. - Я про это первый раз на колокольне подумал. Не тогда, когда с тобой, а раньше...

- Объясни-ка получше... - Юля сморщила лоб.

- Про это трудно объяснить... Я многих спрашивал, а они не понимают.

- Я попробую понять.

- Ну вот слушай. Я - это я. Внутри себя. На свете очень много людей, разных. Но они вокруг, а не во мне. А тот, который во мне... тот, который все видит и понимает... и все чувствует, почему он - Фаддейка, а не кто-то другой? Почему так случилось, что я - это именно я? Понимаешь?

- Кажется, да... - тихо сказала Юля. - Но так про себя, наверное, каждый думает. И я думала. Но уже давно. И немножко не так, по-своему...

- Но все-таки понимаешь? - спросил он с нажимом.

- Угу... - осторожно отозвалась Юля.

Фаддейка облегченно откинулся к дощатой стене и растянул в улыбке рот:

- Вот и хорошо. А то, кроме тебя, только один человек понимал. Художник...

- Какой еще художник? - сказала она ревниво.

- А приезжал сюда в прошлом месяце. Старинные места рисовал. Молодой и бородатый. Хороший такой, из Новосибирска, Володя... Я ему помогал этюдник таскать, вот мы и разговаривали.

- Про что же вы разговаривали? - спросила Юля, думая о бородатом Володе со странной досадой.

- Ну, про такое же... как с тобой. Он мне знаешь, как объяснил про людей? Что это нервы Вселенной.

- Что-что?

- Ну, вот так... Наша Земля, и все планеты, и все-все звезды, и галактики - это все будто живое. Только оно само это сперва не знало. Потому что, чтобы знать, надо ведь видеть и слышать, а для этого глаза и уши нужны. И мозги, чтобы понимать. И нервы, чтобы чувствовать. Вот и появились у Вселенной такие нервы. Люди.

- Надо же... - сказала Юля непонятным для себя самой тоном. Но Фаддейке, видно, послышалось одобрение.

- Ага... И я тогда подумал, что, если человек умирает, это не так уж страшно. Для других, конечно, печально, а самому бояться не надо. Ну, подумаешь, один маленький нервик отомрет! Все равно Вселенная останется живая...

Юля быстро придвинулась к Фаддейке и, будто защищая его, сказала:

- Нечего тебе про умирание думать. Рано еще.

- Да это я так. Ну, попутно... А главное, я все про то же думал. Пускай я нерв. Но почему именно этот? Тот, которого зовут Фаддейка? Как-то непонятно... Юль! А может, я по очереди буду всеми? Каждым человеком... Вселенная ведь бесконечная, у нее времени сколько хочешь, я успею. И может, каждый человек так? А?

- Ой, - сказала Юля искренне. - Я не знаю... А что хорошего быть каждым подряд?

- Интересно же.

- А сколько всяких злодеев на свете было и сейчас есть. Например, Гитлером разве интересно быть?

Фаддейка снова покачал ногами. Потерся ухом о поднятое плечо.

- Я про это тоже думал... А Володя говорит, что люди, как нервы, бывают всякие. И больные бывают. Всякие плохие люди - это больные нервы Вселенной. А я ведь... не больной же...

- Нет, конечно, - успокоила Юля. - Фаддейка... а с кем ты еще про такие вещи рассуждал? Или только со мной и с этим Володей?

- С мамой еще...

- А она что?

- А она все объяснила... - Левый глаз Фаддейки опять заискрился. - Она говорит: "Сперва тебе не кем-то другим надо делаться, а самим собой. А то сейчас ты - даже и не ты, а растрепа. Причешись, отмой уши и колени, и пойдем твое дупло в зубе лечить..." Ой-ей-ей.

Юля засмеялась:

- Видишь, как все просто. Не то, что у твоего бородатого философа.

- Он не философ, а художник... Он мой портрет нарисовал. Почти одними рыжими красками... - Золотистый глаз Фаддейки засиял.

- А где этот портрет?

- Он с собой увез. Говорит, на выставку.

Юля разочарованно вздохнула.

- А мне он тоже оставил, - утешил Фаддейка. - Только другой, поменьше. Карандашиком нарисован. Хочешь, покажу?

- Покажи... - Юля была уверена, что портрет не похожий. Как можно изобразить на листе живое Фаддейкино лицо? Если бы еще знаменитый художник, а то какой-то неизвестный Володя.

Фаддейка, прихрамывая, убежал.

Юля встала и подошла к зеркалу. Опять толкнулось в сердце прежнее беспокойство.

"Почему я - это я?" - спросила Юля у себя в зеркале. Правда, почему она это она? Была бы она не Юля, а курсант Юрий Шумов! Тогда она (то есть он) взяла бы и не мешкая написала письмо с адресом: "Верхоталье, до востребования, Молчановой Юлии". И все в этом письме объяснила бы честно. Если уж конец всему, то конец. Это лучше, чем так вот маяться...

"Да не очень-то я и маюсь, - сказала она себе. - Что я ему не нужна, это и так понятно, чего уж тут... Просто окончательной ясности нет, оттого и настроение кислое..."

Весело прихромал Фаддейка с альбомным листком.

Юля снисходительно взяла бумагу. И не удержалась - расплылась в улыбке.

Это был хороший портрет. Чего зря придираться, замечательный был портрет. Фаддейка, нарисованный густыми карандашными штрихами, смеялся как живой. И даже искорка в глазу блестела.

- А ты не верила, - усмехнулся Фаддейка.

- Да, хороший он художник, - со вздохом сдалась Юля.

- Это мне на память о нем, - сообщил Фаддейка и потянул листок. Кажется, он догадался, что Юля готова попросить портрет в подарок.

Она смутилась, почуяв его догадку. И недовольно сказала:

- Смотри, повязка на пальце съехала. Правильно мама говорит: растрепа... РЫЖИЕ КОНИ

Утром, выйдя на крыльцо, Юля услышала небывалое: Фаддейка ревел. Из открытого кухонного окошка доносились всхлипы и канючащий, противный (но, безусловно, Фаддейкин) голос: