Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 184

Всякого рода интриги не помешали герцогине Бугундской, уже имевшей двух сыновей, из которых один умер, а другому также вскоре суждено было оставить этот мир, забеременеть в третий раз. Это событие показалось крайне неприятным Луи XIV, которому внучка была утешением, и он желал, чтобы она повсюду его сопровождала, а в том состоянии ей было такое весьма трудно, если не невозможно. Фагон осмелился сказать об этом королю несколько слов, и хотя король привык, чтобы его любовницы в беременности или сразу после родов сопровождали его в путешествиях и во всем блеске нарядов, Луи XIV решил отложить раза два одно из намечавшихся им путешествий. В конце концов, как короля ни уговаривали, он отправился и велел герцогине ехать с собой.

Из Версаля выехали в среду, и в следующую субботу, в то время как король забавлялся кормлением в пруду карпов, а придворные созерцали это с благоговейным удивлением, к нему скорыми шагами подошла г-жа де Люд. Никто не слышал, о чем они говорили, потом король вернулся к пруду и ни к кому не обращаясь, произнес:

— Герцогиня Бургундская ушиблась!

Г-да Ларошфуко, Буйон и другие, слышавшие слова короля, вскрикнули, а Ларошфуко сказал:

— Ах, Боже мой, как вам кажется, ваше величество, ведь это величайшее несчастие! Герцогиня уже ушибалась и прежде, пожалуй, она более не сможет иметь детей!

Король ко всеобщему удивлению с гневом ответил:

— Ну, что же! Ведь у нее уже есть сын, а если он умрет, то разве герцог Беррийский не в таких летах, чтобы жениться и иметь детей? Что мне до того, кто будет моим наследником, не все ли они мои внуки! — Потом, в сердцах, Луи XIV продолжил:

— Слава Богу, она ушиблась! Тем лучше, что это случилось! Меня более не станут удерживать в моих путешествиях ни представления врачей, ни рассуждения повивальных бабок! Я буду уезжать, приезжать как мне вздумается, и пусть меня оставят в покое!

Легко можно представить, какое глубокое молчание последовало за этой выходкой. Все потупили глаза, едва смея дышать, и все, даже плотник и садовник, работавшие неподалеку, остолбенели. В следующий понедельник у герцогини действительно случился выкидыш.

Между тем как домашние дела шли таким неблестящим образом, герцог Вандомский, несмотря на всю свою беспечность и лень, мало-помалу поправлял итальянские дела. Вильруа, которого принц Евгений, без сомнения, предполагая, что он наделает новых ошибок, отослал в Париж без выкупа, принял начальство над 80 000 воинов во Фландрии, дав обещание вознаградить доверие блистательными победами и искупить то, что история называет ошибками, а он сам — несчастьем. Это упрямство короля, несмотря ни на что выдвигавшего своего любимца, никто не одобрял, однако все поспешили поздравить полководца с будущими успехами, сомневаясь в таковых. Только маршал Дюра, которого Вильруа упрекнул за то, что тот не присоединяет своих поздравлений к прочим, заметил:

— Я только отлагаю, г-н маршал, свои поздравления и берегу их до вашего возвращения!

Предвидения вскоре оправдались. Две крупные битвы лишили Францию Баварии и Кельна, позиций во Фландрии. Мальборо совершил торжественные въезды в Антверпен, Брюссель, Остенде и Мейнинген. Вильруа с неделю не решался писать королю, но известия уже дошли до Версаля, где ждали только подтверждения. Король отозвал своего маршала, и, желая его утешить, когда тот, вернувшись, со стыдом подходил к монарху, обнял его и сказал:

— Господин маршал, в наши лета счастливы не бывают!

Все указывали на герцога Вандомского, как единственного, кто мог бы вознаградить за столь решительные поражения во Фландрии, На место Вандома в Италию послали герцога Орлеанского, однако, оказавшись на другой стороне Альп, герцог сразу понял, что власть главнокомандующего осталась в руках короля. Приехав во французский лагерь, расположенный у Турина, герцог узнал, что в качестве генерал-лейтенантов у него служат герцог ла Фейяд, любезнейший человек в королевстве, который воздвиг за свой счет статую Луи XIV на площади Побед, и маршал Марсен, проигравший сражение при Бленхейме; что в качестве противников он имеет принца Евгения и герцога Савойского, долгое время неверного союзника, а теперь врага, который присоединился к империи и ведет войну против двух своих дочерей. Герцог Орлеанский увидел, что скорее всего его атакуют, и он потеряет те выгоды, которые мог бы иметь, ведя войну наступательную.

Герцог Орлеанский собрал военный сосет, в котором приняли участие маршал Марсен, герцог ла Фейяд, Аль-берготти и Сен-Фремон. Герцог предложил свое ясное понимание положения и предложил напасть на неприятеля. Этот план был настолько убедителен, что все с ним согласились, и тогда маршал Марсен вынул из кармана подписанное королем повеление оставаться на линиях. Герцог Орлеанский, разгневанный тем, что его прислали в армию как принца крови, а не как командующего, ожидал принца Евгения, который и напал. После двухчасового сражения все было кончено — войско рассеялось, съестные припасы, оружие, казна, короче, все, досталось в руки неприятеля. Герцог Орлеанский и маршал Марсен, сражавшиеся как простые воины, были ранены. Хирург герцога Савойского отнял у маршала ногу, и тот умер, успев подтвердить, что, уезжая из Версаля, получил приказание ожидать, пока предложат сражение, но самому сражения не начинать. Такое замечательное приказание стоило двух тысяч убитых, а 70 000 разбежалось, и Франция в несколько месяцев потеряла Милан, Мантую, Пьемонт и, наконец, Неаполитанское королевство.

По возвращении в Париж герцог Орлеанский получил должность главнокомандующего в Испании со всеми полномочиями, которые, быть может, и спасли бы положение в Италии. Герцог тотчас занялся приготовлениями к отъезду, устроил домашние дела и пригласил на службу тех, в чьем благоразумии и храбрости был уверен. Перед самым отъездом король потребовал список лиц, которых герцог намеревался взять с собой. Когда Луи XIV дошел до имени Фонпертюи, он вскричал:

— Как, любезный племянник! Вы берете с собой Фонпертюи, сына той, которая была влюблена в Арно и которая открыто бегала за ним! Фонпертюи! Янсениста! Я не хочу, чтобы подобные лица вас сопровождали!

— Клянусь вам, — отвечал герцог, — я вовсе не защищаю его мать! Но, государь, невозможно поверить, что этот молодой человек — янсенист! Он вообще не верит в Бога!

— И вы даете мне в том честное слово? — спросил король. — Однако, поверить…

— Ваше величество! — воскликнул герцог. — Клянусь вам честью благородного человека!

— Ну, если так, — закончил разговор Луи XIV, — то вы можете взять его с собой.

Король дошел до того, что предпочитал безбожника янсенисту. В общем, герцог Орлеанский отправился в Испанию, взяв с собой кого ему заблагорассудилось, и присоединился к герцогу Баварскому спустя несколько дней после сражения при Альманзасе, в котором тот одержал победу над Галловеем. Герцог осадил Лериду, считавшуюся неприступной, однако взял ее в 10 дней посредством отрытой траншеи. Герцогу Орлеанскому очень хотелось осадить теперь Тортозу, но время года было уже слишком неподходящим, и пришлось отложить продолжение побед до следующего года. Герцог возвратился в Версаль, где его очень ласково принял король, заметивший:

— Велика вам слава, племянник! Вы имели успех там, где испытал неудачу принц Конде!

Действительно, и принц Конде, и граф д'Аркур были вынуждены в свое время снять с Лериды осаду.

На следующий год герцог Орлеанский вновь отбыл в Испанию. В это время там царила такая бедность, что арагонские советники, не получая жалованья, обратились к его католическому величеству с прошением разрешить им просить милостыню. Нашлось и много других дел, что отнимало у герцога много времени, так что в Париже, где у него было немало врагов — к ним можно отнести всех Конде, оскорбленных похвалой короля победителю Лериды, и де Ментенон, следившую за каждым шагом герцога, чтобы сколько можно очернить его перед королем — стали распространяться слухи, что герцог Орлеанский небрежно ведет войну и остается в Мадриде только потому, что влюблен в испанскую королеву. Особенно усердствовала жена герцога Орлеанского, его ненавидевшая, как говорят некоторые источники, за то, что прежде его слишком любила. Обо всем этом было известно принцу, который, зная источники слухов, питал ответную ненависть к виновникам, особенно к де Ментенон, интриговавшей против него уже лет десять.