Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 162

По окончании ужина король вставал и вместе с ним все присутствующие. Сопровождаемый двумя телохранителями и одним привратником, он проходил через залу в свою спальню. Войдя в спальню, король подходил к своей кровати" и облокачивался на ее спинку, что длилось несколько минут;

Потом, раскланявшись с дамами, проходил в свой кабинет, где отдавал распоряжения начальнику телохранителей. Тогда в этот кабинет входили сыновья и дочери королевского дома, их дети, законные и побочные, их жены и их мужья. Король принимал, сидя в креслах; по заведенному порядку в это время находились при короле его высочество принц Орлеанский и дофин; дофин, как и все прочие принцы, не имел права садиться; это право было предоставлено только брату короля и принцессам, с тою разницею, что первый садился в кресла, а последние на табуреты. После кончины первой супруги дофина, вторая его жена, в свою очередь, была принимаема в кабинете, как и первая. Что касается придворных дам и статс-дам, находящихся при принцессах, они ожидали в особенном кабинете, называемом кабинетом для совещаний, который был рядом с кабинетом его величества.

Около 12 часов король выходил из кабинета и принимался снова кормить своих собак. Возвратившись в кабинет и пожелав всем доброй ночи, он уходил в свою спальню, становился в проходе за кроватью, где брал молитвенник и молился как и утром при вставании. Это было время предварительного отхода ко сну; тут снова начинались большие и малые выходы, здесь снова представлялись его величеству высшие государственные люди с деловыми бумагами, докладами, проектами, записками и тому подобным. Это продолжалось недолго. Когда король отходил ко сну, то заранее ставилось на стол в его спальне кушанье и питье на ночь; его кресло ставилось у камина, на него клали халат и ставили возле него туфли. Цирюльник приготовлял туалет и гребенки; роскошной отделки подсвечник с двумя свечами ставился на стол перед креслами. Король подходил тогда к креслам, снимал с себя часы и четки и клал на стол; потом снимал ленту, камзол и галстук; эти последние принадлежности своего туалета он отдавал дежурному камер-юнкеру; после этого он садился, и камер-лакей вместе с каким-нибудь другим лакеем развязывали королю подвязки, между тем как два других гардеробных лакея снимали с него башмаки, чулки и панталоны; два пажа подавали туфли. В это время к королю подходил дофин и подавал ему ночную рубашку, которая предварительно нагревалась гардеробным лакеем. Камер-лакей брал подсвечник в две свечи, тот самый, который, как мы выше сказали, ставился на стол перед креслами; король сам назначал, кто из его вельмож должен был светить ему до его постели; потом, когда король делал свой выбор, привратник обращался к присутствующим и громко говорил:

«Господа, выходите!», — и находящиеся в комнате придворные чины выходили из комнаты.

Теперь король назначал платье, которое желал надеть на другой день, ложился в постель и делал медику знак, что он может подойти к его кровати и осведомиться о состоянии его здоровья. В это время камер-лакей зажигал или приказывал зажечь ночную лампу. Через несколько минут медик выходил из комнаты и с ним все лакеи. Дежурный камердинер оставался в спальне один, закрывал занавески кровати, тушил свечи и ложился на свою постель.

В те дни, когда король был болен или принимал лекарства, а это бывало почти всякий месяц, правила этикета изменялись. Король принимал лекарство в постели, потом отправлялся к обедне с обычными парадными выходами; дофин и особы королевской фамилии делали ему на несколько минут визит; по выходе их представлялись королю, в свою очередь, герцог Мэнский, граф Тулузский и г-жа де Ментенон. Г-жа де Ментенон садилась в кресла подле кровати; что касается дофина, то он, равно как и прочие особы королевского дома, всегда стоял. Один герцог Мэнский по причине своей хромоты садился возле кровати на табурет, но в том только случае, когда кроме г-жи де Ментенон и его брата в комнате никого не было. В эти дни король обедал в своей постели, а к трем часам пополудни придворным дозволялось входить к его величеству. Тогда король вставал и проходил в свой кабинет, где держал совет; после этого он обыкновенно уходил к госпоже де Ментенон и оставался у нее до ужина, подававшегося, как мы уже выше сказали, всегда в 10 часов.

Во время похода этикет изменялся сообразно с происшествиями, часы назначались по обстоятельствам; только совет собирался в одни и те же часы. Король кушал с теми только лицами, которые имели право на эту честь. Те, кто своими заслугами надеялись получить это право, просили об этом короля через посредство дежурного камер-юнкера; дежурный камер-юнкер сообщал им ответ короля, и на другой день они представлялись государю в то время, как он шел обедать. Тогда король, обращаясь к ним, говорил: «Господа, садитесь за стол!» Это приглашение, сделанное один раз, как и приглашение на охоту, не требовало возобновления. Впрочем, этого отличия удостаивались только потомственные дворяне, а личные заслуги не давали этого права: генерал Вобан в первый раз обедал с королем при осаде Намюра, между тем как полковники из потомственных дворян допускались к обеденному столу без всяких затруднений.

Из всех аббатов один имел честь обедать с королем — аббат де Грансе, который подвергал свою жизнь опасности, исповедывая раненых и воодушевляя войска. Духовенство никогда не было удостаиваемо этой чести за исключением кардиналов и пэров.

На лагерных обедах и ужинах все были в шляпах и считалось даже знаком невежества и неуважения, о чем вам тотчас сделали бы замечание, сидеть за столом с открытою головою; его королевское высочество дофин сам был в шляпе, и отличия ради один король сидел без головного убора. Когда король обращался к кому-нибудь из лиц, приглашенных к его столу, то тот должен был снять шляпу; то же самое правило относилось и к тем, которым дофин или принц Орлеанский оказывали такую же честь.

Король был всегда набожен; только раз он пропустил обедню, и это было в тот день, когда войска выступили утром из лагеря на приступ. Луи XIV строго соблюдал посты; он всегда говел на Страстной неделе Великого поста и постился не только в Пост, но и в большие праздники. Он причащался пять раз в год, в субботу на Страстной неделе в приходской церкви, а в другие дни — в своей часовне; этими днями были кануны праздников — Сошествия Св. Духа, Успения Пресвятой Богородицы, Рождества Христова и праздник Всех Святых. В четверг на последней неделе Великого поста король давал для бедных обед; во время поста он кушал один только раз в сутки, в полдень.

С того времени как Луи XIV минуло 35 лет, он всегда носил платье более или менее темного цвета, с легкой золотой вышивкой; иногда на нем не было ничего блестящего, кроме одной золотой пуговки, которая прикреплялась к воротнику рубашки; иногда весь костюм его был сшит из черного бархата; что касается королевских жилетов, то они имели разные цвета: красные, синие, зеленые и всегда вышитые золотом и серебром; никогда король не носил перстней, и если были на нем драгоценные камни, то разве только на бантах башмаков, подвязок или на тесьме шляпы. Вопреки обычаю предшествовавших ему королей, он всегда носил под камзолом голубую ленту; в праздничные дни лента была длиннее обыкновенной и унизанной драгоценными камнями, а стоимость ее составляла до 10 миллионов. Это соблюдалось очень строго, исключая Пост и говение, которые, впрочем, были отменены, когда королю исполнилось 65 лет, и совсем забыты, когда он слег в постель, с которой уже не встал.

ГЛАВА XLIII. 1685 — 1690