Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2 - Дюма Александр - Страница 99

– Ревную! – надменно воскликнула принцесса. – Ревную к Лавальер?

Она рассчитывала смирить де Гиша этим высокомерным жестом и надменным тоном.

– Да, к Лавальер, принцесса! – смело повторил он.

– Кажется, сударь, вы позволяете себе оскорблять меня, – прошептала она.

– Нет принцесса, – отвечал взволнованный граф, решивший, однако, укротить этот приступ гнева.

– Вон! – крикнула принцесса вне себя от раздражения, до такой степени хладнокровие и молчаливая почтительность де Гиша взбесили ее.

Де Гиш отступил на несколько шагов, отвесил поклон, выпрямился, белый как полотно, и слегка дрогнувшим голосом произнес:

– Мне не стоило так усердствовать, чтобы подвергнуться совершенно несправедливой немилости.

И он не спеша повернулся спиной. Но не сделал он и пяти шагов, как принцесса бросилась за ним, точно тигрица, схватила его за рукав и воскликнула, привлекая к себе:

– Ваша притворная почтительность страшнее прямого оскорбления. Но оскорбляйте меня, только говорите!

Она вся дрожала от ярости.

– Принцесса, – мягко отвечал граф, обнажая шпагу, – пронзите мое сердце, но не томите!

По устремленному на нее взгляду, полному любви, решимости и даже отчаяния, она поняла, что этот человек, наружно такой спокойный, пронзит себя шпагой, если она прибавит хоть слово.

Она вырвала у него оружие и, сжав ему руку, с исступлением, которое могло сойти за нежность, сказала:

– Граф, пощадите меня! Вы видите, я страдаю, а у вас нет ни капли жалости.

Слезы заглушили ее голос. Увидев принцессу плачущей, де Гиш схватил ее в объятия и отнес на кресло. Она задыхалась.

– Почему, – говорил он, упав на колени, – вы не расскажете мне, что вас печалит? Вы кого-нибудь любите? Скажите мне! Это меня убьет, но раньше я сумею утешить вас, облегчить ваши страдания и оказать вам какую угодно услугу.

– Неужели вы меня так любите?

– Да, я вас люблю, принцесса!

Она протянула ему обе руки.

– Действительно, я люблю, – прошептала она так тихо, что никто, кроме де Гиша, не расслышал бы.

– Короля? – спросил он.

Она слегка кивнула головой, и ее улыбка была похожа на те просветы между тучами, в которых после грозы как бы открывается рай.

– Но в сердце знатной женщины, – прибавила она, – живут и другие страсти. Любовь – поэзия; но настоящей жизнью благородного сердца является гордость. Граф, я рождена на троне, я горда и ревниво отношусь к своему положению. Зачем король приближает к себе недостойных?

– Опять! Вы снова оскорбляете бедную девушку, которая будет женой моего друга.

– Неужели вы так наивны, что верите в это?

– Если бы я не верил, – отвечал де Гиш, сильно побледнев, – Бражелон завтра же узнал бы все; да, узнал бы, если бы у меня были основания предполагать, что бедняжка Лавальер забыла клятвы, данные Раулю. Впрочем, нет, было бы низко выдавать тайну женщины и было бы преступно смутить покой друга.

– Вы думаете, – спросила принцесса, истерически захохотав, – что неведение – счастье?

– Да, думаю, – отвечал он.

– Докажите это, докажите! – приказала она.

– Доказать нетрудно. Принцесса, весь двор говорит, что король любил вас и что вы любили короля.

– Ну! – заторопила она, тяжело дыша.

– Ну, так допустите, что Рауль, мой друг, пришел бы ко мне и сказал: «Да, король любит принцессу; да, король покорил сердце принцессы», – тогда я, быть может, убил бы Рауля!

– Следовало бы, – промолвила принцесса тоном упрямой женщины, которая чувствует себя неприступной, – чтобы господин Бражелон представил вам доказательство своих слов.

– А все-таки, – отвечал со вздохом де Гиш, – пребывая в неведении, я не стал углубляться, и мое неведение спасло мне жизнь.

– Неужели вы до такой степени эгоистичны и холодны, – спросила принцесса, – что позволите этому несчастному молодому человеку по-прежнему любить Лавальер?

– Да, до тех пор, пока мне не будет доказана виновность Лавальер.

– А браслеты?

– Ах, принцесса, ведь вы надеялись, что король поднесет их вам. Что же я мог бы подумать?

Довод был неотразим; принцесса была сокрушена. С этого мгновения она уже не могла оправиться. Но так как душа ее была полна благородства, а ум отличался тонкостью и остротой, то она оценила всю деликатность де Гиша.

Принцесса ясно прочла в его сердце, что он подозревал о любви короля к Лавальер, но не хотел пользоваться этим вульгарным средством, не хотел губить соперника в мнении женщины, убедив ее, что этот соперник ухаживает за другой.

Она догадалась, что де Гиш подозревает Лавальер, но, желая дать ей время одуматься, чтобы не погубить ее навсегда, воздерживается от решительного шага и не собирает более точных сведений. Словом, она угадала в сердце графа столько подлинного величия и столько великодушия, что почувствовала, как ее собственное сердце воспламеняется от соприкосновения с таким чистым пламенем.

Несмотря на боязнь не понравиться, де Гиш остался человеком последовательным и преданным, и это возвышало его до степени героя, а ее низводило до положения мелочной, ревнивой женщины. Она почувствовала к нему такую нежность, что не могла не выразить ее.

– Сколько ненужных слов, – сказала она, беря его за руку. – Подозрение, беспокойство, недоверие, страдание, – кажется, мы произнесли все эти слова.

– Увы, да, принцесса!

– Вычеркните их из вашего сердца, как я выбрасываю их из своего. Пусть Лавальер любит короля или не любит, пусть король любит Лавальер или не любит, мы, граф, давайте разберемся в ролях, которые мы играем. Вы делаете большие глаза? Держу пари, что вы не понимаете меня!

– Вы так своенравны, принцесса, что я постоянно боюсь не угодить вам.

– Посмотрите, как он дрожит, как он испуган! – шутливо сказала принцесса с очаровательной улыбкой. – Да, сударь, мне приходится играть две роли. Я – невестка короля. Должна ли я на этом основании вмешиваться в его дела? Ваше мнение?

– Как можно меньше, принцесса.

– Согласна. Но это вопрос достоинства. Во-вторых, я – жена принца.

Де Гиш вздохнул.

– И это, – нежно добавила она, – должно побуждать вас всегда говорить со мной с величайшим почтением.

– О! – воскликнул де Гиш, падая к ее ногам и целуя их.

– Мне кажется, – прошептала она, – что у меня есть еще одна роль. Я забыла о ней.

– Какая же, какая?

– Я – женщина, – еще тише прошептала она, – и я люблю.

Де Гиш поднялся. Она открыла ему объятия; их губы слились.

За портьерой послышались шаги. Вошла Монтале.

– Что вам угодно, мадемуазель? – спросила принцесса.

– Ищут господина де Гиша, – отвечала Монтале, успевшая заметить замешательство актеров, игравших четыре роли, так как и де Гиш героически сыграл свою.

XVIII. Монтале и Маликорн

Монтале сказала правду. Г-на де Гиша всюду искали, и оставаться у принцессы ему было рискованно. Поэтому принцесса, несмотря на уязвленную гордость, несмотря на скрытый гнев, не могла, по крайней мере в данную минуту, ни в чем упрекнуть Монтале, так дерзко нарушившую уединение влюбленных.

Де Гиш тоже потерял голову, но еще до появления Монтале; поэтому, едва услышав голос фрейлины, граф, не попрощавшись с принцессой, чего требовала простая вежливость даже между людьми равными, поспешно скрылся, совершенно обезумевший, оставив принцессу с поднятой рукой, посылавшей ему привет.

Дело в том, что де Гиш мог сказать, как говорил через сто лет Керубино, что уносит на губах счастье на целую вечность.

Итак, Монтале нашла влюбленных в большом замешательстве; в замешательстве был тот, кто убегал, в замешательстве была и та, что оставалась.

И фрейлина прошептала, вопросительно оглядываясь кругом:

– Кажется, на этот раз я узнаю столько, что самая любопытная женщина позавидовала бы мне.

Принцесса была до такой степени смущена этим пытливым взглядом, точно она расслышала слова фрейлины, и, опустив глаза, отправилась в спальню. Видя это, Монтале насторожилась, и до нее донесся звук щелкнувшего ключа.