Большая игра (СИ) - "СкальдЪ" - Страница 48

Налили и американцу.

— О, водка! Благодарю! — он немного торжественно поднял серебряную стопку с арабской вязью (еще один из моих трофеев) и кивнул. — За моих спасителей, Бессмертных гусар! — после чего лихо опрокинул огненную влагу в горло.

Обратный путь ничем не запомнился. На Хал-ате находился арьергард, состоящий из казаков, двух рот 3-го Туркестанского линейного батальона и трех сотен джигитов с верблюдами. Руководил ими подполковник Меллер-Закомельский. Помогал ему войсковой старшина Гринвальд, командующей 5-ой Семиреченской сотней.

Меллер-Закомельский окончил Старую Школу. Годом ранее, чем я, он учился в Академии ГенШтаба, служил в Лейб-гвардии Гусарском полку, затем перешел в пехоту и до нынешнего похода командовал гарнизоном Ура-Тюбе. Он был смелым и решительным человеком, успевшим и повоевать и получить ранение в голову. Мы с ним знали друг друга с Академии и неплохо ладили.

— Все же ты отыскал американца, — добродушно констатировал он, когда мы въехали в его лагерь. — Как все прошло, Михаил?

— Нормально, Саша, — я вымотался, говорить особо не хотелось. — Где Кауфман и цесаревич?

— Ушли дальше. Сейчас наверняка уже на Адам-крылгане.

— Ясно, — товарищ сообщил вполне ожидаемые новости, войско стоять на месте не будет. — А это кто? — я указал на группу богато одетых степняков в очень красивых бухарских халатах, сидевших вокруг богатого шатра.

— Бухарский посланник Иссамедин-мирахур. Он желает встретиться с Кауфманом и узнать, чем может помочь повелитель Бухары войску Белого Царя.

— Ха, испугались бухарцы.

— И не говори, — мы одновременно улыбнулись.

На самом деле, в действиях повелителя Бухары имелась определенная логика. А точнее, заурядная восточная хитрость, которую часто путали с дипломатией. Эмир Музаффар просто отправил посланника напомнить о себе и о своей верности. Так, на всякий случай, чтобы спокойней было, а то вдруг русские по какой-то причине захотят посетить Бухару.

Поужинали, поспали и выдвинулись дальше. От Хал-ата до Адам-крылгана насчитывалось семнадцать верст.

В дороге мы с Мак-Гаханом немного разговорились. Я не стал вербовать его на сторону русской разведки. По лицу видно, он человек честный и на подобное вряд ли согласится. Свою способность применять мне не хотелось, и я решил ничего не делать — тем более, американцем интересуется Кауфман. Мне нет особого смысла влезать в это дело с риском навлечь на себя неудовольствие.

В Адам-крылгане эскадрон догнал основное войско. Я сдал американца с рук на руки генералу Головачеву, проследил, чтобы его хорошо приняли, и он ни в чем не нуждался. Присоединившийся к главным силам полковник Шауфус некоторое время расспрашивал меня о том, что происходит в тылу, а так же попросил дать оценку спасенному американцу. Кто таков, как себя показал, о чем спрашивал, чем интересовался… В общем, обычная рутина разведки.

Проснулся эскадрон по сигналу общей побудки. Быстро позавтракали и приготовились выступать. Я удивился, когда меня нашел Мак-Гахан.

— Уверен, мы с вами еще встретимся, Михаил Сергеевич, — несмотря на некоторую мою холодность, американец проникся ко мне искренней симпатией. — А пока, в знак признательности за мое спасение, примите от меня эту английскую винтовку. Она весьма надежна, смею вас заверить. И я уверен, послужит вам с пользой.

— Спасибо, — подумав, винтовку я все же принял. Видно же, американец дарит её от чистого сердца. Такой дар нельзя не принять, обидится.

— Вам спасибо! Я был бы рад еще немного повоевать с вашими гусарами, честное слово! Хотя, какой из меня воин, — он махнул рукой, смутился и заразительно рассмеялся.

— Может, и повоюем, — я не удержался и вернул ему улыбку. Вот ведь, хоть и шпион, а обаятельный и приятный человек. На прощание я пожал Януарию руку.

И вновь нас ждала дорога, пески и жара. Очередной переход дался куда сложнее, тем более, он был почти вчетверо длиннее — до Ахты-кудука оказалось шестьдесят верст. Похоже, данный отрезок станет предпоследним, и самым тяжелым участком.

Путь не запомнился ничем, кроме усталости и жары. Пало семнадцать коней, часть гусар едва держались в седлах. Мы двигались по дороге, обгоняя верблюдов, лошадей и пехоту. Изредка встречали кого-то из товарищей, обменивались фразой другой и двигались дальше. У нас даже сил не осталось поддерживать свою репутацию лихих гусар, которым море по колено. Мы просто хотели добраться до места.

Лагерь на Ахты-кудук жил обычной походной жизнью. Горели костры, готовилась еда. Солдаты натянули палатки и брезент, пытаясь создать хоть какую-то тень, где можно укрыться. Абсолютно все — русские, местные джигиты, кони, верблюды и ишаки выглядели как вареные. Около сотни верблюдов как раз готовились выступить в сторону Адам-крылгана, неся на горбах запасы живительной влаги. Если уж конным гусарам этот путь дался тяжело, то что говорить о пеших? Вода им явно не помешает.

В лагере было спокойно, но основная проблема заключалась в том, что воды оказалось меньше, чем рассчитывали. И потому ее приходилось экономить, отмеряя утренние и вечерние порции чуть ли не по граммам. Воду берегли и раздавали по списку — полведра в день на человека и два — на лошадь.

— Мишель! Вернулся, чертяка ты мой дорогой! — первым меня встретил Некрасов. Мы обнялись, обмениваясь впечатлениями. Я быстро рассказал о своих приключениях, а он поведал, что ничего примечательного с ними не случилось.

— Вот только минувшей ночью вышло небольшое дело. Так, баловство одно, а не схватка. С нашей стороны погибло трое, все из пехоты, а мы подстрелили дюжину туркменов.

— Ладно, потом расскажешь, — решил я, перебивая друга. Голова гудела, хотелось просто напиться и уснуть, а мне еще предстояло отчитываться перед Ухтомским и Бардовским. О, Боже, как же мне надоела Средняя Азия! Как я устал от пыли, жары, пота и солнца. Как же хочется обратно, домой!

Ухтомцев выслушал мой доклад и отправил к Бардовскому. Тот так же не особо заинтересовался судьбой незнакомого американца, его интересовали лишь указания Кауфмана. Наконец, мне дали отдохнуть и я повалился в какое-то полузабытье — сном его назвать язык не поворачивался.

Ночью вновь состоялась перестрелка, но какая-то вялая, такая, что Бардовский даже тревоги не стал поднимать.

Ранним утром Александрийские гусары выдвинулись дальше, за нами шла пехота, артиллерия и ракетная команда, казаки прикрывали тыл. Начался последний переход до холмов Уч-учака. Название так и переводилось — три холма. До них было тридцать четыре версты, а с их вершин можно разглядеть узенькую полоску Амударьи.

Местность начала меняться, дорогу пересекали холмистые песчаные кряжи. Отряду приходилось то спускаться с одной гряды, то подниматься на другую.

Понятное дело, для кавалерии они особым препятствием не стали, а вот пехоте, и особенно артиллерии, приходилось тяжело. Только благодаря неимоверным усилиям простых людей пушки двигались с бархана на бархан, иной раз зарываясь в песок по ось. Люди и животные буквально валились с ног.

Офицеры делились с нижними чинами холодным чаем, вином или ромом. Ухтомский вновь отправил нас назад, и мы раздали встречной пехоте всю свою воду, запасы съестного и все вино. Никто не возражал против подобного расточительства. Здесь страдали наши товарищи, братья, а у нас душа кровью обливалась, глядя на их мучения. Правду говорят, что русский солдат — самый стойкий. Он все вынесет, особенно если подбодрить его ласковым словом.

Седьмого мая Александрийские гусары первыми добрались до Уч-учака. Три холма казались выгоревшими и безжизненными прыщами на теле пустыни. По пути мы неоднократно видели туркменов, несколько раз брались за карабины, но до серьёзной схватки дело так и не дошло. Неприятель просто сопровождал нас, держался вдали и действовал на нервы.

Ночь выдалась беспокойной. Вокруг кружили хивинцы, осмелевшие в четыре утра и решившие напасть на лагерь. Большая часть их спешилась и постаралась незаметно подползти с западной и южной стороны, вырезав часовых.