Взлет Андромеды (СИ) - Савин Владислав - Страница 49

Хотя если подумать… В лес к вьетконговцам я теперь не попаду! А то еще и домой пошлют – дослуживать, или вообще, на гражданку! Верно говорил мне когда-то один умник – в любом раскладе, и светлая сторона обязательно есть.

Буэнос-Айрес. 10 ноября 1955.

Бомбардировщики В-57 летели над столицей Аргентины. Цель – президентский дворец Каса-Росада.

Уже в полете приказ – первая эскадрилья бросает бомбы не на сам дворец, а на площадь перед ним, Пласа-де-Майо. Где собралась большая толпа народа в поддержку нашего «эль Президенте».

А когда толпа разбежится, на площадь войдут танки – уже не опасаясь, что их бутылками «молотов-коктейля» угостят. И президент Хуан Доминго Перон уступит место «патриотической хунте» – а его преемника после в Посольстве США утвердят.

Ну и эскадра ВМС США неподалеку в океане – в готовности высадить морскую пехоту «для защиты американских граждан», если что-то пойдет не так. Поскольку США не может терпеть скатывание Аргентины в орбиту коммунизма – как заявлено в ноте от Госдепартамента.

Нет, Перон не был коммунистом – более того, коммунистическая партия Аргентины при нем находилась под запретом. Выявленных коммунистов арестовывали и бросали в тюрьмы – или же люди просто исчезали, и после где-то находили трупы со следами пыток. Идеалом Перона были – сеньор Дуче или сеньор Каудильо, раз уж тот, кого американский журнал «Тайм» назвал «человеком года» семнадцать лет назад был сейчас совсем неподобающей для подражания фигурой[30]. Но Перон посмел вести себя слишком самостоятельно, и это было непростительно!

«Отец Нации», призывающий (подобно Дуче) к социальному миру, «все мы аргентинцы» (оттого и считавший коммунистов, опасными смутьянами). Однако же, в отличие от других латиноамериканских диктаторов, всерьез взявший курс на индустриализацию, самообеспечение. При нем в Аргентине был налажен выпуск автомобилей и тракторов собственной разработки, и даже была попытка создать реактивный истребитель[31]. Были построены заводы – машиностроительные, химические, переработки сельхозпродуктов – а это тысячи новых рабочих мест.

Первые годы рядом с ним была жена, Эвита – не аристократка по рождению, а бывшая актриса, модель, радиоведущая. Именно с ней простые аргентинцы связывали обширные социальные реформы – борьба с бедностью, строительство дешевого жилья, школ, детских садов, введение пенсий и отпусков, запрет детского труда. Почти святая в глазах народа, она умерла в пятьдесят втором – и говорят, что ее последние слова были, «не плачь по мне, Аргентина – я буду всегда с тобой, живая или мертвая». Вся страна тогда погрузилась в глубокий траур – и после тридцатидневного прощания, набальзамированное тело Эвиты было помещено в мавзолей.

А после для Аргентины начались трудные годы. Начальные успехи реформ опирались на благоприятную экономическую ситуацию – когда аргентинское мясо и пшеница имели бешеный спрос в мире, разоренном только что завершившейся Великой Войной. Равно как и то, что США тогда были связаны европейскими и дальневосточными проблемами – и потому, стерпели национализацию Пероном своей собственности (тем более, что за нее была выплачена компенсация, а еще оттого, что национализированы были и английские и французские активы, то есть ослаблялись позиции европейских конкурентов). Но шли годы – и «перонизм» (политика, названная так по имени своего создателя) начинал откровенно буксовать.

Перон, при всех своих благих намерениях, оставался истинным «каудильо» – Отцом Нации. То есть, правил авторитарно – не делая различия между казной и своим карманом. И если сам он все же радел о стране (не забывая однако и себя), и мог даже из личных средств вложиться в какой-то национальный проект, то его соратники были гораздо более прагматичны; коррупция зашкаливала – но «своим» все прощалось. Также бедой было то, что Перон не был экономистом и не имел ничего похожего на Госплан – новые заводы и инфраструктура (обходившиеся в огромные средства) строились хаотично, без малейшего предвидения, какую прибыль они дадут. Ну и «детские болезни роста» – очевидно, что продукция молодой отечественной промышленности будет в первые годы и хуже и дороже, чем импорт (особенно если речь идет о сложных изделиях, как реактивные самолеты, автомобили, трактора) – беда лишь в том, что аргентинские капиталисты убытков нести не желали. И потому, нередко случалось, что, получив из казны деньги на развитие импортозамещения, «эффективный собственник» втайне закупал товар в США, а малую долю тратил на цех в сарае, из которого с большой помпой перед журналистами выкатывали «отечественный» аналог (собранный на коленке, в единственном экземпляре). В то же время, на мировых рынках для Аргентины все резко ухудшилось – спрос на говядину и хлеб упал, зато великий северный сосед начал санкциями давить, сначала мягко, затем все сильнее.

И не было у Перона своей Партии – как в СССР. Не было идеологии, указывающей верный курс – «все мы аргентинцы», это слишком обще: что делать, если у богатых и бедных разные взгляды, что хорошо для Аргентины? Сначала затрещала экономика – доходная часть бюджета просела, а расходная (на социалку!) осталась неподъемной гирей. Продукция новопостроенных заводов не находила сбыта, вытесняемая импортом – и безработица, исчезнувшая при Эвите, даже превзошла ту, что была прежде. И, в свете ухудшения жизненного уровня, политика «я отец нации, вы мои послушные дети – не сметь мне возражать!» уже вызывала озлобление в самых разных кругах: собственников (и крупных и мелких), Церкви, интеллегенции, армии. Особенно последней – с учетом факта, что большинство офицерского состава обучалось в США. Где совершенно не желали увидеть на своем «заднем дворе» – еще одну супер-Гватемалу.

Перон, уходи – ты погубишь страну! Все перевороты и путчи всегда совершались под самыми патриотичными лозунгами. В Буэнос-Айрес вошли танки – не потрепанные «шерманы», а новенькие «паттоны» Первой Дивизии. Но было сомнение, что даже эти преторианцы, самая надежная (на взгляд Посла США) воинская часть, станут расстреливать и давить народ, собравшийся на Пласа-де-Майо живым щитом и требовавший у Президента оружия, чтобы защитить свободу. Так же, как было в Гватемале, год назад.

И тогда появились самолеты – американские В-57 («канберры»), с аргентинскими опознавательными знаками. Которые и правда принадлежали ВВС Аргентины (хотя в двухстах милях, на авианосце «Тарава» эскадрилья стояла на палубе с подвешенными бомбами, готовая к взлету). Но все же лучше, если в этом грязном деле будут замараны не американцы, а местные. Преданность которых идеям демократии не вызывала сомнения – за штурвалом флагманского бомбардировщика сидел сам командующий морской авиацией Аргентины, вице-адмирал Кальдерон.

На Пласа-де-Майо было убито около трехсот человек (как заявлено официально), ранено меньше сотни. Что противоречит многочисленным свидетельствам, что «все больницы Буэнос-Айреса были после переполнены ранеными и изувеченными». После чего президентский дворец был взят штурмом, армейскими частями. Перона в нем не оказалось – как выяснилось позже, он успел укрыться в посольстве Испании. Власть перешла к Временной военной хунте (генералы Лонарди и Арамбуру, адмиралы Рохас, Гаргило и уже упомянутый Кальдерон). В стране развернулся открытый правый террор – названный «фашистским» в прессе СССР и соцстран. Американские же газеты и радиостанции объявили о «спасении еще одной страны от коммунизма».

Латиноамериканская традиция – что «армия, это средство не столько внешнего, как внутреннего употребления». И бомбежка с самолетов президентского дворца – тоже обычай того континента.

Принстон, штат Нью-Джерси. 18 ноября 1955.

– Как ваше здоровье?

– Как обычно, в моем возрасте – ответил хозяин дома. – После того, как в апреле кое-как удалось выкарабкаться. Ощущаю себя, идущим по льду, который становится всё тоньше, и под него проваливается все, что было тебе дорого – друзья, родные, весь привычный мир. И скоро придет и моя очередь, природу не обмануть – но хочется успеть сделать еще один шаг.