Детектив на пороге весны - Устинова Татьяна - Страница 40

– А окорока? – вдруг спросил Юра у самого ее уха. – Еще должны быть окорока, свешивающиеся с крюков!

– И еще неощипанные фазаны и зайцы, – поддержала его Анфиса, – как на фламандском натюрморте.

– Куда вашим фламандцам до запасливого русского мужичка!

– Это точно.

Он вытащил из-за ремня снятый со стены портрет, пристроил его на пол и вдруг лег на живот, подтянул рукав и зачем-то сунул руку в щель между бревнами.

– Что там? Дохлая мышь?

– Сами вы дохлая мышь!

Что-то звякнуло, и он вытащил руку:

– Смотрите.

Это был спичечный коробок и свечной огарок.

– Вот вам и свеча. Электричества у него в подполе нет, он здесь специально держал свечу и спички. Чтобы светить себе, когда лезешь за самогоном.

– Вам бы только за самогоном!..

– Это точно. Держите фонарь.

Он перекинул вниз ноги, нащупал ступеньку лестницы, которая была прислонена с одной стороны, подтянул себя на руках и спрыгнул вниз.

– Ну что там?..

Юра стоял в погребе и оглядывался по сторонам.

– Что, что там?..

Анфиса лежала на животе, и свет, который был у нее в распоряжении, весь сливался вниз, туда, где Юра оглядывался по сторонам и трогал рукой стены, и она изо всех сил старалась не ударяться в панику.

Теперь ей казалось, что привидение со старого портрета – в немецких погонах и фуражке с высокой тульей – сейчас приблизится неслышно, столкнет ее вниз, аккуратно закроет тяжелую крышку, а сверху поставит тяжелый буфет, и больше никто и никогда не найдет Анфису Коржикову и бывшего мента Юру Латышева!

Юра вдруг пошел по проходу между банками, пригибаясь и не торопясь, и ей стало совсем… неуютно.

– Юра, вы куда?!

– Там что-то… есть. Я взгляну.

– Юра, не уходите, я боюсь!

Он задрал голову и посмотрел вверх.

– Ничего страшного. Я здесь.

– Нет, не уходите!

– Анфиса.

– Я тут одна не останусь!

Он помолчал, нагнулся и стал рассматривать полки.

– Тут кругом воск. Белый, как у него на руке. Он был здесь в ту ночь, когда его убили. Я должен проверить.

– Юра, я с вами!

Тут она сообразила, что ведет себя в полном соответствии с правдой жизни, регулярно демонстрирующейся в американском кино, именно ей, как главной героине, он и должен поддать под зад в финальных кадрах. Все это она осознала, но тем не менее проскулила тихонько:

– Юра…

Он вдруг повернулся, сделал шаг назад, задрал голову и оказался с ней нос к носу.

– Анфиса, если хотите, я могу проводить вас домой.

– За… зачем?

Его нос возле ее собственного Анфису нервировал.

– Вы боитесь. Вы боитесь или не боитесь?

– Боюсь.

– Я провожу вас домой.

– А потом что?

Он шумно вздохнул.

– Вы будете пить чай с бабушкой и Клавдией Фемистоклюсовной.

– А вы?

– А я вернусь сюда.

– Господи, вот я и спрашиваю – зачем?!

Ничего она не спрашивала, просто тянула время, и они оба это понимали. Вариантов было два: или она отправляется домой на самом деле, или ей придется спускаться за ним в подвал и там, среди банок с огурцами и бутылей с самогонкой, искать нечто, трудно вообразимое.

А подвал – она еще немного подъехала на животе к краю и вытянула шею, – подвал довольно длинный и, кажется, сужающийся.

– Дайте мне руку. Я так не слезу.

– Вы… уверены?

Анфиса засопела и стала потихоньку съезжать в дыру под полом.

– С той стороны лестница. Можно по ступенькам.

– Я упаду. Ненавижу лестницы.

Анфиса сунула руку ему в ладонь, оттолкнулась и спрыгнула вниз. Юра поймал ее и осторожно опустил на пол.

И что?

И ничего?

Позвольте, а как же романтическое чувство, которое, по идее, должно было охватить обоих от неожиданной, особенной близости – да еще под покровом ночи, да еще в чужом подвале, да еще, так сказать, перед лицом неизвестной опасности?! А все эти запахи и звуки, а обостренное восприятие, а то, что «никто и никогда раньше ничего подобного не чувствовал»?! А случайное, мимолетное объятие среди соленых огурцов и маринованных грибов?! Даже нет, не объятие, а случайное прикосновение, дрожание волос, блеск глаз?! Все, столь любимое романистами во все времена?!

Ничего. Ничего!

Юра Латышев, озабоченный, видимо, вовсе не дрожанием волос и блеском глаз, а соседским подполом, аккуратно поставил ее на свободное место и спросил негромко:

– А где фотография? Та, со стены?

– Там осталась.

– Надо взять, – велел он самому себе, потянулся, пошарил, достал портрет и опять сунул его себе в штаны. – Видите? Вон там?..

– Что?

– Как будто дверь. Видите?

Анфиса выглянула из-за его плеча. В кирпичной стене на самом деле была дверь.

– Господи, – пробормотала она, – только этого нам не хватало!

– Хорошо бы узнать, что здесь было раньше, – опять себе под нос проговорил Юра. – Странно. Дом не слишком старый, а такое впечатление, что…

– Что?

– Что подпол старый. И фундамент тоже. Видите, какие кирпичи? При советской власти таких уже не делали.

Анфиса посмотрела. Кирпичи как кирпичи.

Юра осторожно протиснулся вперед, остановился и нагнулся, чуть было не поддав ей джинсовой задницей.

– Вот его свеча, – сказал он, рассматривая что-то на полу. – А вот чем его… усыпили.

И двумя пальцами он поднял с пола прямоугольный кусок толстой тряпки. Анфиса схватила его за плечо.

– Что это такое?

Юра издалека потянул носом и слегка отодвинул вытянутую руку, в которой была тряпка.

– Не надо ее нюхать. Нанюхаетесь, голова будет болеть.

– А что? Что это такое?

– Хлороформ, надежное проверенное средство. Как раз времен Первой мировой войны, по которой вы так скучали.

– Я не скучала по Первой мировой войне! Это вы сказали, что портрет времен Первой мировой, а я, наоборот…

– Чш-ш-ш…

– Что вы шипите? Не шипите на меня!

Он аккуратно свернул тряпку, но запихивать в штаны почему-то не стал, видимо, потому, что там уже был портрет, ошибочно принятый им за фотографию времен Первой мировой войны.

Тут Анфиса вдруг сообразила, что говорит он… всерьез. В смысле, про хлороформ.

– Юра, откуда здесь тряпка с хлороформом?!

– Я вам потом все объясню.

– Нет, сейчас!

– Нет, потом. Тише!..

Они замерли и прислушались.

Половицы скрипнули, как будто по ним кто-то шел, крадучись, осторожно. Анфиса похолодела.

Они никогда не знала, что можно так осязаемо… похолодеть: руки моментально стали ледяными и влажными, и шее стало холодно, словно ледяная сырость стен вдруг добралась до нее.

Юра погасил фонарь. Темнота обрушилась на них бесшумной холодной лавиной.

Ни шороха, ни звука. Только дыхание, горячее, человеческое.

Почудилось?.. Почудилось?!..

Она стояли так довольно долго, или Анфисе только показалось?

Потом он пошевелился рядом и прошептал ей в самое ухо:

– Стойте и не дергайтесь.

– Что?!

И опять американские героини из американских фильмов вспомнились ей некстати. Именно они в момент, когда нужно молчать, непременно начинали приставать с расспросами, детальными, сложными, к примеру, о том, кем была его бывшая жена и при каких обстоятельствах его папочка покинул семью.

Вспомнивши героиню, она замолчала и только сопела, когда он протискивался мимо нее.

Фонарь не горел.

Открытый в полу квадрат теперь казался очень светлым, как будто там, наверху, горел свет, отражался от банок с огурцами, блестел холодным сальным блеском.

Юра Латышев протиснулся мимо, нашарил ногой лестничку и полез наверх.

Куда?! Зачем?!

«Он хочет бросить меня одну. Он собирается меня замуровать. Он и есть преступник. Решил избавиться от меня, оставив здесь, а бабушке скажет, что…»

Что-то приглушенно стукнуло, Юра понадежнее укрепился на лестнице, придерживая руками тяжеленную крышку.

Анфиса подумала, что так, должно быть, закрывается гроб.

Старое дерево скрипнуло в пазах, и крышка легла на свое место.