Тенор (не) моей мечты (СИ) - Тур Тереза - Страница 17

— Пап, ты что сделал-то?

— Яичницу, — просипел он.

— Там же блины были.

— Ну…

Он растерянно дергает себя за челку, все время падающую на глаза. Блины. Были. А он забыл.

Катя смеется. Весело, заливисто. А потом лукаво смотрит на него.

— И кто получает премию «Отец года»? Восемь штук разом, всем квартетом. Хорошо, что мама печет всегда много. А ваш Иван вас с выпечкой останавливает. Потому что осталась бы иначе бедная девочка голодноооой.

— Катя, ты бы поторапливалась, — морщится Артур. Ну, облажался слегка, с кем не бывает. Нечего над ним тут ржать, он же старался. Для нее. — Бедная девочка.

— Ой, пап, да мне уже поздно поторапливаться. Давай… это… — у Кати делаются подозрительно честные глаза.

— Что — это? — пытается он рычать, но шепотом выходит неубедительно.

— Ну… — В честных глазах дочери светится мысль: что бы такое соврать. — Мама же сказала за тобой присмотреть. Тебе вон надо ингаляции делать. И лекарства выдать. И полоскание.

Он качает головой, признавая высокое качество отмазки, и смеется:

— Мама меня убьет.

— Ну, она точно не разозлится сильнее, чем за твой ночной звонок, так что…

— Ты подслушивала? — ему снова становится стыдно, даже уши горят.

Как-то он не подумал, что его неудачный дебют в роли Отелло может оказаться публичным.

— Я? — возмущенно переспрашивает Катя, но тут же усмехается и смотрит на него нахально-нахально, в точности как он сам когда-то. — Да. А ты просто орал.

— Не может быть, — сдается он.

Катя признает его поражение, достает из холодильника блинчики и снова идет в атаку.

— А вот скажи, папа. — Тарелка отправляется в микроволновку, изящная музыкальная ручка упирается в бок. Теперь уже вылитая Аня. Помнится, на втором курсе она им троим на втором курсе такие разборки за свой конспект учинила: дала списать, а они его забыли в аудитории.

— Что, дочь? — спрашивает он, не в силах скрыть мечтательную улыбку.

Боже. Какая она тогда была! А стала! Как он вообще прожил этот чертов год без нее? Загадка природы.

— А вот что наша мама любит больше всего?

— Тебя.

— Это понятно. А вообще. Ну, если б ты ее радовал, кроме как звонками, то… чем?

— Эм-м… — к такой каверзе он как-то готов не был.

— Ага, — кивнула она с интонациями «диагноз ясен».

Ехидночка маленькая. Зелененькая еще. Пустила парфянскую стрелу, и отправилась заводить ему аппарат для ингаляций и всячески спасать. А он, озадаченный ее вопросом, и думать забыл про такие приземленные материи, как школа, а пытался ответить на ее вопрос: что же любит Аня? Кроме своей дочери и своей оперетты. Хотелось бы, как раньше, с полной убежденностью сказать: меня. Но… Вера в постоянство чуда рассыпалась, когда он приехал с гастролей, зашел в пустую квартиру и увидел в коридоре свои чемоданы. И записку: «Прощай. На развод я уже подала. В суд не приходи. Не хочу тебя видеть никогда больше».

Он эту бумажку перечитывал раз сто. Или тысячу. Звонил Ане, чтобы спросить — кто это так глупо над ними пошутил. Совал записку под нос Леве и спрашивал: что это, она же не могла вот так, не могла же?

А сейчас и вовсе кажется, что этот проклятый год ему приснился в кошмарном сне. Вот же он, дома, и Катя рядом, они снова разговаривают, совсем как раньше… Нет, не как раньше. По-новому. Раньше ему все казалось, что Катя слишком маленькая, что они поговорят когда-нибудь потом. После концертов. После ее школы. Его репетиций. Ее конкурсов. Когда появится время на что-то, кроме работы, которая все — и для Кати тоже.

А оказалось… Оказалось, что дочь выросла. Внезапно. Что она музыку пишет. И что за тринадцать ее лет они ни разу не говорили вот так, по душам. О чем-то кроме репертуара, перспектив, состава жюри и прочих внезапно совершенно неважных вещей.

Важное — вот оно. Когда она показывала ему свою музыку. Рояль, далекая от классики мелодия, совершенно не скрипичная, а все же… Он ловил себя на том, что ходит и мурлыкает. И гордится. У Кати определенно талант! Текст, правда, никакущий. Но это неважно, с текстом они что-нибудь сделают.

Ближе к полудню телефон запел Олесю. Катя поморщилась. И тут, конечно, надо было сразу объясняться и познакомить уже давно.

— Как ты там? — поинтересовалась руководительница, усмирительница и наставительница на путь песенный.

— Да нормально.

— Рада, что голос уже живой. Но. Вынуждена тебя отвлечь от твоего постельного режима.

Отвлекаться не хотелось. Вот вообще. Но зная их двинутого массовика-затейника…

— У Льва снова загорелось?

Олеся хмыкнула.

— Еще нет, но вот-вот загорится. И что-то мне подсказывает, что Леве потребуется ведро успокоительных и дружеская поддержка. А если бы ты в нужный момент изобразил умирающего лебедя у него на руках — моя благодарность не имела бы границ.

— Что случилось-то? Олеся, ты меня пугаешь.

— Вот и хорошо, — кровожадно заметила супруга Томбасова. И отключилась.

— А я? — подняла на него несчастные глаза дочь.

Артур чуть было по привычке не брякнул: а ты иди занимайся, у тебя конкурс на носу… И осекся. Какие к чертям конкурсы! У него есть возможность побыть с дочерью! Показать ей его мир, его друзей. Не как вчера — влетели, устроили шухер, улетели.

— Собирайся, — кивнул он. — У нас десять минут, успеем еще одну ингаляцию. И шарф. У тебя найдется шарф для папы?

Катя радостно закивала и помчалась искать шарф. А у Артура блямкнула смска.

«Большая Дмитровка, Молодежный театр, армагеддец начнется в 15.00»

Молодежный театр, а не база? Что Олеся забыла в этом клоповнике, там же ни акустики, ни нормального зала? Кажется, у него тоже начинает подгорать. По крайней мере, здоровый азарт пробуждается, как в старые добрые времена при известии о новом проекте.

— Отбой спешке! — громким театральным шепотом велел он Кате, вывалившей из шкафа целую гору шапок, шарфов, варежек и почему-то бадминтонную ракетку. — Ехать близко, у нас целых полчаса.

— Ага, — просияла дочь, выуживая из шерстяной путаницы длинный, колюче-мохеровый розовый шарф с помпончиками на концах. — Надевай. Он лечебный, бабушка вязала! И пошли делать ингаляцию. Вокали-ист ты мой.

От Аниных интонаций в голосе дочери Артур так умилился, что даже не стал спорить на тему розового шарфа. Подумаешь, маленькая месть большой девочки — помнится, когда у нее случилась ангина во втором классе, она до мая ходила в этом шарфе. И он походит. Тем более он в самом деле убойно теплый.

Насчет «близко» Артур был прав, а вот насчет «быстро» — категорически нет. Парковаться на Большой Дмитровке было негде. То есть вообще. У Молодежного театра своей стоянки не было, на стоянку Большого его не пустили, еще и пальцем у виска покрутили — мол, ты сам глянь, тут места на полсотни машин, а у нас полторы тысячи сотрудников, сами на метро ездим. Мелькнула мысль приткнуться к театру Оперетты, благо он в двухстах метрах дальше, но что-то ему помешало. Возможно, опасение увидеть Аню, садящуюся (или выходящую) из машины Владлена.

Так что пришлось платить охране при каком-то там посольстве пять косарей, рисовать автограф на календаре и клятвенно обещать контрамарку на ближайший концерт, чтобы поставить машину у них.

Катя смотрела на всю эту катавасию с невозмутимостью Будды и искорками злорадства в невиннейших глазках. Все-то его страхи она прекрасно видела. Взрослая дочь. И когда только успела.

У служебного входа в Молодежный театр их встретила Олеся, кутающаяся в шубу.

— Привет, Катя, — улыбнулась она. И тут же стала серьезной: — Я могу попросить тебя погулять пока с Машей? Боюсь все, что будет происходить… Хм…

— Армагеддец? — переспросил Артур.

— Я все объясню, — вздохнула Олеся.

Катя уже хотела возмутиться, начать скандалить и высказать папеньке все… Но тут заметила за спиной у Олеси Машку, что талантливо изображала: надо согласиться.

— Хорошо, — скромно потупилась хорошая девочка из хорошей семьи, с мрачным удовлетворением послушала облегченные вздохи взрослых и сделала ножкой.