В ореоле тьмы - Делон Дана - Страница 11

Но было кое-что еще… Меня до ужаса злило, что я не видела Тео 4 года. Все мои вопросы о нем Клэр игнорировала. Я знаю, она специально не звала его с собой. Клэр ненавидела делиться. Ей пришлось разделить со мной родителей, уже за одно это она ненавидела меня. А Тео… Он был добр ко мне, и она это знала. Но эгоизм моей сестры был слишком велик, чтобы она позволила нашей с ним дружбе продлиться.

Я тем временем продолжала рисовать его. Находила про него статьи в интернете. Фотографии, сделанные папарацци. Французская пресса обожала его. Вокруг де Лагаса ходило столько слухов… Ему приписывали романы с самыми красивыми женщинами. Клубы стали его визитной карточкой. После окончания школы искусств он занялся со своим дядей бизнесом. Я никогда не была в его клубах. Но их называли самыми стильными местами в городе. Его произведения висели на стенах. Многие обсуждали мрачную тематику картин. Искусствоведы бегали за ним, но он никогда никому не продавал свои работы. Отказывался от выставок и всего остального.

В одном из интервью директор Национального центра искусства и культуры Жоржа Помпиду высказался о том, что Теодор де Лагас – один из самых талантливых художников за последние сто лет. Директор призывал его посвятить свою жизнь творчеству и не распылять талант, ведь любой дар несет в себе и проклятье, если им не воспользоваться. Но Тео оставался верен себе. Его картины украшали его клубы – и ничего больше. Я любила листать фотографии его работ. Моей любимой была «Аморе». На ней были изображены руки, на которых, словно в колыбели, лежало мертвое тело девушки. Труп разлагался, кожа было темно-зеленого, болотного оттенка. Но из девушки росли цветы. Они покрывали все ее тело. Бутоны поднимались из зловонных ран на коже, браслетами окутывали запястья, талию и шею. Она была красивой… Мертвое, тихое, спокойное лицо и огненно-рыжие волосы на фоне мрачных, темных оттенков горели на полотне.

Картина цепляла, вызывала эмоции, доводила до мурашек. В одной статье писали, что эксцентричный китайский миллиардер предложил за нее свыше 100 миллионов евро. Но Тео отклонил и это предложение, чем вызвал волну негодования: зачем он их пишет, зачем творит? Этими вопросами задавались многие люди искусства. Я знала зачем. Он творит, чтобы выпустить эмоции, освободиться от того, что скопилось в душе. Я рисовала по той же причине. Не ради славы или признания, а потому что не могла иначе. Эскизы выливались из меня один за другим. И я не могла сказать им «Нет!». Это ощущение было сильнее меня.

– Они приехали! – в очередной раз без стука раскрыв мою дверь, крикнул Габриэль. – Видишь? Они все-таки приехали!

– Они? – Я едва смогла произнести это короткое слово.

– Тео и Клэр! – быстро бросил он и помчался по лестницам. – Давай, спускайся, Беренис!

Я застыла, боясь пошевелиться. Сердце сжалось в груди. Снизу послышались счастливые возгласы бабушки и дедушки. Раскатистый смех отца и ласковые причитания мамы. Я сделала глубокий вдох и потянула за резинку, снимая ее с волос. Коричневые волны покрыли спину и водопадом рассыпались по плечам. Они были густыми, тяжелыми. Придавали мне соблазнительности и делали меня старше.

– Ниса, Ниса! – прокричала мне мама.

Я спустилась вниз по лестнице. Медленно, шаг за шагом, подошла к толпе, собравшейся у нас в прихожей. Помню, как от волнения сбивалось дыхание. Тео стоял ко мне спиной, Клэр, как всегда, бросила на меня недовольный взгляд и, нахмурившись, отвернулась. Она выглядела лучше, свежее с короткой стрижкой и в сером сарафане. Этот цвет подчеркивал ее хрупкость и природную бледность. Но я лишь глянула на нее мельком. Все мое внимание было направлено на Тео.

– Привет! – произнесла я громче, чем мне хотелось, и почувствовала, как кровь прилила к лицу.

– Привет, – начал он оборачиваться, – ребе…

Де Лагас уставился на меня. Споткнулся на собственных словах и громко выдохнул. Я улыбнулась ему и подмигнула.

– Уже не ребенок.

Папа громко фыркнул, мама тихо рассмеялась. Тео наконец взял себя в руки и наигранно воскликнул:

– Чем, черт бы вас побрал, вы ее кормите? Так вымахала за 4 года!

Я ощущала его скованность и неловкость. Он отвел от меня взгляд. Было видно, что он старался не пялиться. Я не знала, куда деть руки. Расправила на платье несуществующие складки и, сделав глубокий вдох, выпрямила спину.

– Это секрет, – с улыбкой ответила я.

– И этот секрет мы тебе не раскроем, – со смешком подхватил дедушка. – И, кстати говоря, о еде! Пойдемте на кухню, я сегодня еще не завтракал, а уже время обеда.

Вся семья последовала за ним. Мама забрасывала Клэр вопросами, та хмуро отвечала короткими предложениями. Папа внимательно ее слушал и что-то вставлял. Габриэль не мог избавиться от моей бабушки, которая начала рассказывать ему истории из своей молодости. А я шла рядом с Тео и чувствовала, как щеки наливаются румянцем под его пристальным взглядом.

– Ты такая красивая, Беренис, – тихо сказал он и, словно пожалев об этом, поджал губы. – Пойду спрошу у твоего папи, вдруг ему с чем-то нужна помощь, – быстро протараторил он, не дав мне возможности ответить на его комплимент.

Он убежал от меня. В прямом смысле этого слова: сорвался с места и удрал к папи, который уже сидел за столом и с довольным видом накладывал себе еду в тарелку. Мне вдруг стало не по себе. Я опустила глаза и погрязла в собственных мыслях и сомнениях. Когда я подняла голову, на меня смотрела Клэр. Ее взгляд был прикован ко мне. И вместо того чтобы стушеваться, я выпрямила спину и подняла подбородок. Она закатила глаза и уставилась на меня как на грязь под ногтями. Наше стандартное приветствие…

– Привет, сестренка. – В ее тоне звучала надменность.

Слово «сестренка» прозвучало как оскорбление. Словно уменьшительно-ласкательным обращением она напоминала мне о том, что я младше, глупее и хуже. Но я не дрогнула – та маленькая девочка, которая боялась ее и нуждалась в одобрении, канула в Лету.

– Привет, – эхом ответила я, не тушуясь и не пряча взгляда.

– Так что там с выставкой? – спросила мами, обращаясь к Клэр.

Я не знала, о чем они говорят. Но тема явно была неприятна моей старшей сестре.

– Они меня не взяли, – грубо бросила она. – Сказали, что я посредственность!

– Это неправда, просто ты им не подходишь, – попыталась успокоить ее мама.

– Нет, правда! Я не вношу ничего нового, я топчусь на месте! – злобно выплюнула Клэр.

– Твои рисунки прекрасны, кто-нибудь их обязательно заметит, Клэр, – внес свою лепту папа.

– Вы не понимаете! – крикнула она. – То, что я делаю, никому не надо! Все это уже видели по миллиону раз. Посмотрите на Тео. – Тот опустил голову и продолжил говорить с дедушкой, сделав вид, что его вовсе здесь нет. – За ним гоняются агенты. Но он…

– Клэр, мы уже это обсуждали, – тихо прервал ее Тео.

Было видно, что он начинает злиться и что тема ему не нравится.

– Ты не понимаешь, насколько тебе везет, Тео! Ты не представляешь, на что люди готовы ради такого внимания и признания! – не реагируя на его реплику, продолжила Клэр.

Он равнодушно пожал плечами.

– Мне это неинтересно.

– Да?! Тогда почему все это так просто идет тебе в руки?! – Она орала на него при всех.

Тео напрягся, свел губы в тонкую линию, но ничего не ответил.

– Дорогая, успокойся. Уверена, и за тобой будут бегать все эти агенты, – ласково пробормотала бабушка.

– И вообще… – неуверенно начал Габриэль. – Ведь бывает, что к художникам признание приходит лишь со временем? Скажем, Ван Гог или Караваджо…

Клэр бросила на него уничтожающий взгляд.

– Я не хочу сдохнуть, чтобы стать знаменитой, ясно?

– Не кипятись, – тихо ответил Габриэль.

Его уши покраснели, и у него был такой вид, словно он хочет провалиться сквозь землю. Мами приобняла внучку за плечи, Клэр стояла столбом и даже не обняла ее в ответ.

– Давайте уже пообедаем, – попытался сменить тему папи: он единственный из всех никогда не успокаивал мою сестру и никак не реагировал на ее вечные истерики, мы были похожи с ним в этом.