Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 349

– Однако да, товарищ генерал, – эхом отозвалась на его высказывание дежурная операторша – девчонка с погонами старшего сержанта на хрупких плечиках – сосредоточенно-хмурая, серьезная, из тех девчонок, что, превращаясь в старушек, напрочь отказываются от шуток и веселья – так и умирают, ни разу не подтрунив над собственной старостью. – Если бы нам еще шпионские надбавки платили – было бы совсем хорошо.

– Что, мало зарабатываете?

– Мало!

– Ну-ну, – генерал покхекхекал в кулак, приподнял одну густую, словно у Брежнева, бровь, затем, кряхтя, по-дедовски стал примерять к своей голове наушники, – ну-ну, кхе-кхе-кхе! – Зверев подумал с неожиданной грустью, что он и эта девочка-сержант с хмурыми, почти мужскими глазами никогда не поймут друг друга, – слишком велика разница в возрасте и сами они слишком разные: между ними как минимум находится два поколения, а учитывая стремительное современное взросление, может быть, даже и три. «Вот тебе, Зверев, и Юрьев, кхе-кхе-кхе, день, – произнес он немо, едва приметно шевельнув губами, – пора, брат, в мусорный контейнер, кхе-кхе. Мусора – в мусорный контейнер. Хорошо звучит, как в частушке». Вслух же повторил громко, ни к кому не обращаясь: – Ну-ну!

Зверев не относился к тем людям, которые склонны много рассуждать – иногда вообще встречаются редкие типы, в том числе и в милиции, которые разглагольствованиям посвящают целую жизнь – политработники, например… И неплохие деньги заколачивают на этом, вот ведь, хотя на задания никогда не ходят и собой не риcкуют. Рабочий инструмент у них один – собственный рот и собрать его перед переходом на другую работу либо на повышение ничего не стоит: закрыл рот и отбыл.

– Ну-ну, кхе-кхе, – в очередной раз произнес Зверев, с выражением некой не свойственной ему растерянности, подумал о том, как же он выглядит перед этой девчонкой. Как, как – обычной старой галошей, больше никем и ничем – галоша и галоша! Кивнул ответно – сделал это с большой готовностью, словно бы зависел от нее, – когда она подала ему сигнал, и в ту же секунду невольно поежился от резкого звука, с двух сторон проколовшего ему барабанные перепонки: это был в несколько раз усиленный писк телефонного зуммера.

В следующий миг он услышал знакомый голос Белозерцева – очень спокойный, взвешенный, словно бы Белозерцев говорил не с бандитом, а проводил очередное совещание в своем «Белфасте», понял, насколько тяжело дается это Белозерцеву, и посочувствовал ему. Зверев хорошо знал, чего это стоит – у Белозерцева сейчас на голове, наверное, седеют волосы, а у рта твердеют скорбные старческие морщины – люди стареют именно в такие минуты.

Налетчик был напорист, груб, Зверев понял, что эти качества не были для него наживными или позаимствованными только для одного-единственного разговора – бандит он и есть бандит, мамка родила его таким, молоко у нее вырабатывалось такое, бандитов вскармливающее, налетчик был таким от природы. Способность грабить, творить зло была заложена в нем матерью с отцом.

– В-вот сучье! – не удержавшись, выругался генерал.

– Гад ползучий! Ладно, свое ты получишь.

Девушка-оператор не расслышала, что говорил генерал, – на голове у нее тоже громоздились наушники, – но засекла сам звук, строго, непрощающе поглядела на генерала и прижала палец к губам.

Зверев, подчиняясь ей, мелко-мелко покивал головой в ответ. Ему важно было сейчас понять не «текст» – текст, сами слова будут записаны на пленку – вон, сразу на двух магнитофонах медленно вращаются бобины, – важно было понять «подтекст», то, что стоит за словами и что не в состоянии уловить чуткий организм магнитофона. Вот что было важно – мелодия, а не слова. Он вслушивался в грубый железный голос, ни на минуту не переставая удивляться ему – надо же, чего учудила матушка-природа, каким голоском наградила преступника, – болезненно вытягивал голову, слушая Белозерцева, спрашивающего о сыне, сжимал рот в упругую твердую линию – вел себя, в общем, как охотник, выслеживающий дичь.

Когда разговор был закончен, он стянул с головы наушники, сложил их, спросил у девушки-оператора, продолжавшей сидеть в кресле с угрюмой улыбкой на губах, хотя по уставу она должна была вскочить с испуганным видом – перед ней находился все-таки генерал, а она была лишь сержантом, и доложить об окончании работы, но Зверев не сделал ей замечания, спросил лишь:

– Разговор, естественно, записали?

– Естественно.

– Пленку перегоните, пожалуйста, на компакт-кассету и – ко мне в кабинет.

– Хорошо.

Зверев не выдержал, наклонился к девушке, собираясь поправить ее: «Не “хорошо” надо говорить, а “есть” или, в крайнем случае, – “слушаюсь”! Все-таки милиция – это вторая армия, а в армии дисциплина – штука, которая будет поважнее горячего первого и сваренной с салом каши» и вообще призвать эту пионерку к почтительности, но вместо этого спросил:

– Как вас зовут? Извините, а то я даже не поинтересовался.

– Что, товарищ генерал, собираетесь пригласить меня на свидание? – хмурые глаза девушки сделались еще более хмурыми, потемнели.

– Нет, не собираюсь, – Зверев удрученно развел руки в стороны. – Стар я для этого. На танцы не хожу, только в баню. – Выпрямился, одернул на себе одежду. – Когда из района вернется майор… э-э-э… в общем, пусть сразу пожалует ко мне.

Придя в кабинет, Зверев привычно покхекхекал в руку, помял пальцами подбородок – делал массу ненужных вещей, прокручивая в мозгу разговор Белозерцева с налетчиком, – потом позвонил по вертушке на Лубянку, Иванову.

– Вениамин Константинович, мы записали еще один разговор нашего друга… кхе-кхе… с нашим недругом.

– Мы тоже.

– Значит, ты в курсе?

– В курсе. Надо посмотреть, кто явится на свидание к «Известиям» и взять этого человека под колпак. Дальше посмотрим что делать – обстановка, как говорится, покажет.

– Знаю я эту вашу обстановку, кхе-кхе, – Зверев не удержался, рассмеялся – смех его был мелким, добродушным. – А в результате – восемь трупов и человек сорок арестантов. Живые сидят, мертвые скучают в морге – очередная операция проведена на «ять».

– Это в тебе, Константиныч, зависть говорит – завидуешь нашему профессионализму.

– Нет, не завидую. От ваших профессионалов остались только рожки да ножки. А если честно, то и ножек уже нет – только рожки. С ушками.

– Все равно завидуешь.

– Ну что, действовать будем вместе?

– Как прикажешь, так и будем действовать. Вместе так вместе.

Дверь в кабинет Зверева открылась, показался дежурный офицер с пленкой в руках, Зверев поманил его пальцем – давай пленку сюда! Продолжая разговаривать, Зверев повертел в пальцах небольшую ладную кассету, потом сунул ее в черную узкую прорезь магнитофона, похожую на чей-то беззубый рот и нажал на клавишу.

– Хочешь послушать, чего тут налетчик наговорил? Мне только что кассету принесли.

– Не надо. Тебе кассету принесли только что, а у меня она пять минут как стоит в магнитофоне.

– Понимаю, понимаю, товарищ генерал-майор, разговор еще не состоялся, а твои орлы его уже записали.

– Во всяком случае, кассета была, когда ты мне еще и звонить не думал.

– Люблю чекистов за проворность, кхе-кхе-кхе, впереди собственных брюк носятся, – из магнитофонного нутра в это время вырвался железный голос налетчика, и Зверев поспешно нажал на клавишу, останавливая пленку. – Ладно, не хочешь, так не хочешь, мое дело – предложить, твое – отказаться.

– Что-то ты, Константиныч, разговорчив больно стал. Стареешь, что ли?

– Старею, – признался Зверев.

Договорившись с Ивановым о взаимодействии, он повесил трубку и, повернувшись вместе с креслом к пульту, поддел пальцем рычажок нужного тумблера.

– Место, откуда шел разговор, засекли?

– Так точно. Место старое, квадрат Жэ.

20 сентября, среда, 16 час. 25 мин.

Как ни странно, разговор с налетчиком подбодрил Белозерцева, он понял, что у этой жуткой истории должен быть счастливый конец, хеппи-энд, во всяком случае, он уже вырисовывается на горизонте; размышляя, выпил еще коньяка, перекрестился, поглядев в пустой угол кабинета. Сколько раз он говорил этой Зое Космодемьянской, чтобы купила икону, освятила ее и повесила в кабинет – все без толку! Хоть кол на голове теши! Он с досадой стукнул костяшками пальцев по столу.