Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 330

– Может, не в больницу, а домой? – бесцветные бровки на Олином лице сложились вопросительным домиком.

– Я же русским языком сказал – в больницу!

– Простите, но я думала, что дома будет лучше! – упрямства Оле было не занимать. Да, из таких женщин во все времена получались – и естественно, будут получаться – превосходные Зои Космодемьянские. В следующий миг она отступила назад, подняв обе руки: – Хорошо, хорошо, я все поняла!

– Ы-ы-ы!

Оля одним махом, по-мужски, – и откуда только силы взялись, ведь Павел Сергеевич был грузным дядей, – поставила шофера на ноги, нагнулась, отряхнула с его коленей пыль, заворковала что-то по-голубиному, едва слышно, неразборчиво. В следующий миг она вывела Павла Сергеевича из кабинета. Белозерцев устало опустился в кресло, стер рукой пот с лица: поговорил, называется – не послушал секретаршу и поговорил…

Внутри по-прежнему было пусто, тоскливо – там сочились слезы, боль гуляла по всему телу, возникая то в одном месте, то в другом, во рту – сухо и горячо, как у больного. Телефоны были мертвы, не подавали никаких признаков жизни. Ни один, ни другой. В иные дни они разрываются, горланят, раздирают Белозерцева на части – звонят партнеры, клиенты, друзья, враги, разные официальные лица и лица полуофициальные, личности и так себе, никто, а сейчас нет, сейчас словно бы отрубило – и жизнь угасла.

Минут через десять он снова вызвал секретаршу.

– Ну что, Оля, проводили национального героя?

– Да, – коротко и сухо ответила она.

– Домой или в больницу? – Белозерцев представить себе не мог, чтобы Оля ослушалась его, но тем не менее задал этот вопрос.

– В больницу. Как вы и велели.

– Значит так, Оля… Как только он выпишется из больницы – сразу уволить. Приказ подготовьте сегодня же, я подпишу. А выйдет из больницы, сдаст бюллетень – приказу дадите ход, и пусть гуляет…

– Но Вячеслав…

– Никаких «но», я же русским языком сказал! – Белозерцев так глянул на секретаршу, что та мигом осеклась, в глазах мелькнул страх, пропал на мгновение, потом снова забился мелкими, проворными рыбешками: Зоя Космодемьянская поняла, что если сейчас произнесет хотя бы одно слово, следующий приказ об увольнении будет ее…

Мелко-мелко, по-птичьи покивав, будто склюнула, собрала зерно с белозерцевской ладони, Оля спиной втиснулась в дверь и исчезла. Белозерцев вновь полуслепо поглядел на телефоны, голова у него дернулась – ну почему молчат эти чертовы аппараты? А вдруг бандиты уже убили Костика?

20 сентября, среда, 12 час. 55 мин.

Деверь закончил съемку Костика, «сфотографировал» его в разных видах – и плачущего, и задумчивого, и с улыбкой, невесть откуда возникшей у мальчишки на губах, и просящего что-то у Клопа… Одна из сцен получилась, с точки зрения Деверя, потрясающей, как в художественном кино: Костик протягивал прямо в объектив руки и плачущим, хватающим за сердце голосом просил:

– Папа, возьми меня отсюда! Ну, пожалуйста! Пап-па-а…

Увидев ребенка в таком состоянии, услышав его голос, пропитанный слезами, любой отец – не только Белозерцев – все отдаст, чтобы выручить свое дитя.

Деверь был доволен работой. И хотя срок на съемку был отпущен Деверю до вечера, уже без пяти минут час за кассетой приехали – на черной «волге» с «государственным» номером и антенной радиотелефона, прямым черным шпеньком торчащей из крыши. Деверь был уверен – из кассеты сделают такое проникновенное кино, что хоть на Каннский фестиваль посылай. У Полины Евгеньевны в «штате» числились всякие мастера – не только специалисты по меткой стрельбе и лихому киднеппингу…

20 сентября, среда, 13 час. 30 мин.

Капитан Корочкин встретил Волошина во дворе районной «управы». По нынешним временам всякое самостоятельное управление, в том числе и милицейское, старается обзавестись собственным хозяйством, землей, постройками, техникой – даже той, которая в городских условиях совсем ни к чему: агрегатами для уничтожения сорняков на свекольных полях, картофелекопалками и тракторными косилками. Время сейчас настало такое – сегодня какая-нибудь железка, которая никому не нужна, вызывает только улыбку, а завтра ее, глядишь, можно выменять у самого Чубайса на патроны к автомату Калашникова или на запасную резину к старым «канарейкам» – фирменным милицейским уазикам. Так что двор районного управления внутренних дел больше напоминал МТС – машинно-тракторную станцию, чем… – в общем, все было понятно. Волошин загнал свой «жигуль» в угол двора, показал дежурному в зарешеченное оконце красное «муровское» удостоверение и пошел к Корочкину.

– А ты совсем не изменился, – произнес он первые пришедшие в голову слова – совсем, увы, не обязательные. – Каким был – таким остался.

– И ты тоже, орел степной, казак лихой, – в тон Волошину отозвался Корочкин, – худенький, тщательно причесанный, тщательно одетый, в белой рубашке с короткими рукавами, при модном галстуке, больше похожий на примерного мальчишку-школяра, чем на лихого «мента» – грозу бандитов в своем районе. – Давно не виделись, давно… Чай, кофе – что подать?

– Коньяк!

– Если можешь за рулем пить коньяк – получишь коньяк.

– Я все могу.

– Ба-алшой начальник! – поддаваясь игре, охотно улыбнулся Корочкин, раскинул руки в стороны. – Моя твоя обязан ублажать.

– Насчет коньяка – это я, сам понимаешь, перебор сделал. Двадцать два, как в игре в «очко», – согласился Волошин. – А раз коньяк нельзя, то и все остальное нельзя… Отложим до лучших времен.

– Это наступит нескоро.

– Ты так считаешь?

– А ты посмотри на улицу, посмотри вокруг себя. Разве невидно?

– Философ, – ворчливо протянул Волошин: все-таки он был старше Корочкина и по званию и, наверное, по возрасту тоже, поэтому имел право на отеческое ворчание. – Ладно, выкладывай карту.

– Может, все-таки расскажешь, в чем дело? А ну, выдавай служебную тайну!

– Я тайн не выдаю. Карту на стол!

Карта была как карта, обычная бумага, испещренная прямыми линиями, причудливо, под разными углами состыковывающимися друг с другом, образующими квадраты, пяти– и шестиугольники – странные одномерные плоские фигуры, у которых углов не счесть, все это было нерукотворное, возведенное разными людьми: по карте было хорошо видно, кто как обживал землю – загребущие старались ухватить побольше, залезть со своей межой даже на тротуар, те, кто был поскромнее, – вели себя соответственно. Знающему человеку эта карта могла сказать очень многое.

– Давно этот район стал Москвой? – спросил Волошин, вглядываясь в карту – ему нужно было проникнуть в нутро этого плоского покрова, нырнуть под лоскутное одеяло.

– При Промыслове. Был такой председатель Моссовета, если помнишь. Владимиром Федоровичем звали.

– А год, звыняйте, дядьку, какой?

– Та-ак… Дай бог память, сейчас вычислим… Примерно тыща девятьсот восемьдесят пятый. Да, в восемьдесят пятом это было. А до того это была территория Московской области. Несуразиц очень много, замечу, нагородили. Трагедии были…

– Ну уж и трагедии.

– Да, были и трагедии. Обычные, бытовые. Ну такой пример: отец с матерью жили по одну сторону дороги, а сын с женой и внуками – по другую, в своем доме, разделяли их какие-нибудь пятнадцать метров. А потом сюда шагнула Москва, и граница между областью и городом прошла точно по дороге. В результате отец с матерью стали москвичами, а сын с женой и отпрысками – как и прежде, остались областными жителями. Одни, в общем, оказались в одном государстве, другие – в другом. Слез было много.

– Но столько слез, сколько родило СНГ, не будет никогда…

– «СНГ на палочке!» Не слышал такого выражения?

– Похоже на название водевиля.

– Да только действие этого водевиля происходит не на сцене.

– До того как стать Москвой, этот район был телефонизирован?

– Не был. По-моему, только в два или в три дома был проложен воздушный кабель, и все. Телефоны появились уже потом, году так в восемьдесят восьмом.