Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Самбук Ростислав Феодосьевич - Страница 1126

- Хорошие сигареты? - спросил его следователь.

Балабан утвердительно кивнул и искоса посмотрел на пачку. Это не прошло мимо внимания Козюренко.

- Возьмите еще, - предложил он. - Или вам больше по вкусу эти? пододвинул "Любительские".

Балабан пренебрежительно отодвинул папиросы.

- Если уж нет ничего другого, - пояснил он. - Не накуриваюсь я ими, и дым не тот. Кислый.

- А я иногда курю, - возразил Козюренко, - для разнообразия.

Лёха посмотрел подозрительно: не издеваются ли над ним?

- Итак, - уточнил Козюренко, - вы утверждаете, что последнее время, по крайней мере перед арестом, не курили папирос "Любительские".

- Нет.

- А среди ваших знакомых были такие, что курили "Любительские"?

Какая-то искорка мелькнула в глазах Балабана: вспомнил Семена и узкую красноватую пачку у него в руках. Но ответил твердо:

- Не припоминаю.

- Подумайте.

Балабан на мгновение задумался и снова покачал головой:

- Нет, не знаю.

- Нехорошо, Балабан, получается, - наклонился к нему через стол Козюренко. - Вы утверждаете, что во время кражи на квартире Недбайло разбили вазу, и что в этой квартире были один. Как же вы можете объяснить тот факт, что на тумбочке, где стояла ваза, найден потушенный о нее окурок папиросы "Любительская"?

Балабан пожал плечами.

- А может, кто-нибудь приходил после меня? Я двери не запер...

- Зашел, посидел, спокойно покурил, ничего не взял и ушел себе... Не делайте из нас дурачков, Балабан!

- Зачем бы я это делал... Такие большие начальники.

- Не паясничайте! - сурово перебил его Козюренко. - Экспертизой установлено, что папиросу "Любительская" в обокраденной квартире курили не вы. Курил человек с совсем другой группой крови. И вы знаете этого человека.

Балабан прижал руки к сердцу.

- Я был один, - произнес как можно убедительнее. Подумал, что какая-то там группа крови - это еще не доказательство. Ты выложи на стол козыри, тогда поговорим, а так... Он ничего не скажет, пока есть малейшая возможность отбрехаться, потому что, если выйдут на Семена, докопаются до пистолета, а это уже...

У Балабана мороз прошел по телу.

- Да, гражданин начальник, я взял квартиру один, и вы мне больше ничего не пришьете.

- Допустим, Балабан, что я вам поверил, - согласился Козюренко. Теперь скажите мне, где вы ночевали, когда оставались в городе.

Глаза у Лёхи забегали: неужели выйдут на сестру? Он закопал у нее в погребе металлическую коробку из-под леденцов, а в ней - его доля, пять тысяч рублей. Теперь он будет жить одной надеждой, которая скрасит его тяжелую и однообразную жизнь в колонии, - пороскошествовать на эти пять тысяч, когда выйдет на свободу.

Ответил, преданно и честно глядя прямо в глаза Козюренко:

- А на вокзале... Иногда в Гидропарке... - Не соврал, потому что именно там провел одну ночь. - В парке молодежь на ночь палатки ставит, костер разжигает. Возьмешь бутылку, прибьешься к компании. И тепло, и весело.

- Итак, знакомых и родных, у которых вы могли бы остановиться, в городе нет?

- Нет, - покачал головой Балабан.

Козюренко вызвал конвоира. Балабана увели.

- Что скажете, Яков Павлович? - спросил Шульгу.

- Надо начинать с Городянки. Крутит Балабан, и что-то за этим кроется.

- Ладно, вероятно, вы правы, майор. Вызывайте машину - и в Городянку. А я попробую показать Балабана сержанту Омельченко. Стрелял, правда, в Стаха не Балабан. И все же беспокоят меня эти "Любительские". Может быть, совпадение обстоятельств, но чем черт не шутит...

...Пятерых, приблизительно одного возраста, мужчин посадили на длинной скамье у стены. Вторым слева сидел Балабан. Знал - неспроста все это, но бодрился, даже деланно улыбался, а руки его мелко дрожали, и он спрятал их между коленями.

В дверях появился Козюренко с понятыми. Он даже не взглянул на Балабана, стал, словно подчеркивая свою непредвзятость... Но Балабан почувствовал такую ненависть к этому спокойному и уверенному в себе человеку, что едва сдержал желание броситься на него.

Вошел сержант Омельченко. Козюренко что-то говорил - это была обычная в таких случаях процедура. Но Балабан не слышал ни слова. Он сразу узнал сержанта и не мог отвести от него взгляда, хотя понимал, что этим может выдать себя. Однако ничего не мог поделать, это было свыше его сил: захотелось встать и сознаться во всем, покаяться, упасть на пол, биться об него головой, чтобы заглушить в себе жар, почему-то поднимавшийся к сердцу и звучавший гулкими ударами в висках.

Козюренко предложил Омельченко внимательно посмотреть на пятерых у стены, нет ли среди них человека, напавшего на него. Эти слова как бы подали Балабану сигнал опасности, и он сумел наконец преодолеть себя, ощутил, как отхлынула кровь от сердца, и как оно опустело. Лицо его посерело, он сразу осунулся: смотрел вроде бы на сержанта, но ничего не видел, взгляд его не задерживался ни на чем - удивительное состояние человека, когда он чувствует себя почти несуществующим, потусторонним, когда ничего не страшно и все кажется суетою сует, ничтожным...

Сначала Омельченко растерялся: все пятеро были вроде бы на одно лицо. Но он заставил себя сосредоточиться, взгляд его стал твердым. Представил себе лицо того, кто вышел тогда из темноты. Оно ожило перед ним - и не похоже было ни на одно из тех, на которые смотрел сейчас.

- Нет... - проговорил нерешительно, - нет... Тут его нет...

Вдруг его взгляд скрестился со взглядом второго слева. Что-то заставило сержанта всмотреться в лицо молодого парня. Нет, оно мало чем походило на то, что снилось ему в больнице, что время от времени представало в воображении, но теперь Омельченко знал: раньше он ошибался, а сейчас - нет. Вон тот, второй слева, позвал его тогда в кусты, а потом ударил ножом в спину.

Омельченко на мгновенье снова ощутил боль, как и тогда. Он сделал шаг к тому, кто его так предательски обманул. Поднял руку, ткнул в Балабана и уверенно сказал:

- Он!

Произнес это категоричное слово и сразу испугался, ибо знал, что ждет человека, ударившего ножом, пытаясь убить, и только чудом не убившего.

Подумал: а может, это заговорило в нем чувство мести. Он всегда считал себя порядочным и справедливым человеком. Да и минуту назад он представлял себе преступника совсем другим, - сержант отступил, вздохнул и виновато взглянул на Козюренко.

- А может, и не он...

Следователь смотрел равнодушно.

- Подумайте, Омельченко, - холодно сказал он. - Мы не торопим вас. Посмотрите внимательно еще раз: нет так нет.

Сержант на секунду закрыл глаза. Теперь он начал с крайнего справа.

Короткоухий, веснушчатый, и выражение лица безнадежно мрачное, даже подавленное.

Нет, не он.

Второй - черный, с большими карими глазами.

И это не он.

Третий - крепкий парень, курносый, с волнистым чубом и мягкими, по-женски припухлыми губами.

Точно не он.

Четвертый...

- Он! - сержант снова ткнул пальцем в Балабана. - Да, это он!

Сперва Балабан никак не отреагировал на утверждение Омельченко. Может, оно и не дошло до его сознания, потому что он пребывал в состоянии прострации: стоял бы сейчас под дулом винтовки - все равно не боялся бы. Но когда сержант отступил и заколебался, обрадовался так, что на щеках выступил румянец.

Но вот следователь что-то сказал сержанту, и тот снова повернулся к ним, их взгляды еще раз скрестились. Теперь Балабан понял: его опознали, и это - конец...

И вдруг с облегчением подумал: он же не убил этого милиционера таким образом, "вышку" не дадут... Он будет жить, а там поглядим. Может, попадет под амнистию или сбежит.

Когда их выводили, оглянулся и еще раз перехватил взгляд сержанта. Опустил глаза, не было к нему злобы: такая уж у них служба...

Конвоир приказал Балабану остаться в узком темном коридоре. Тот оперся о холодную стену, почесался об нее - душевное равновесие вернулось. В конце концов, то, что его узнал милиционер, не имеет решающего значения. Ведь у него железное алиби, которое может подтвердить участковый инспектор лейтенант Хохлома.