Господин Изобретатель. Книги 1-6 (СИ) - Подшивалов Анатолий Анатольевич - Страница 114

— Сэр, но в коносаменте указано значительное количество оружия, — возразил англичанин, — этого достаточно, чтобы устроить маленькую войну.

— Это оружие моего конвоя и предназначено для защиты миссии, — ответил я возможно более непреклонным тоном, как не терпящее обсуждения, а тем более торговли, много или мало. — Уверяю вас, лейтенант, мы не собираемся применять его против британских подданных и высаживаться в месте, находящемся под юрисдикцией британской короны.

— Что же, меня устраивают ваши объяснения, господин посол, — лейтенант аж светился от собственной значимости, сейчас он ощущал себя, по меньшей мере, пэром королевы. — Позвольте откланяться, я распоряжусь, чтобы пароход пропустили вне очереди.

Я вышел вместе с офицером из каюты, чтобы вестовой позвал кого-то из офицеров проводить лейтенанта до трапа. Рядом был барон, ему и выпала эта честь.

Глава 3. Порт-Саид — Джибути

Убедившись, что мы вошли в Суэцкий канал и за нами не несутся английские миноносцы, чтобы задержать нас любой ценой (шучу, конечно), я опять облачился в повседневный мундир и пошел отобедать — как-то проснулся аппетит от всего этого "цирка с конями". Кстати, о лошадках, они плохо переносят жару и духоту в трюме, барон доложил, что двоих, скорее всего, мы потеряем — они легли и отказываются есть, воду тоже не пьют, а это — плохой симптом. Может быть, положение бы облегчила разминка и помывка, но чертовы англичане запретили это делать в Порт-Саиде. Теперь одна надежда — побыстрее добраться до Джибути. Спросил, как там подаренные мулы, получил ответ: а что им сделается, трескают все подряд и жиреют, им и жара, похоже, нипочем.

Еще барон спросил, можно ли поздравить с новым чином статского советника, ответил, что подождем до Джибути, это я мундир надел, чтобы у англичанина от блеска шитья глаза застило и он не пялился на ваши пушки, а то он уже интересовался, с кем мы воевать собираемся.

— А-то я подумал, что вы этим блеском хотите ослепить ту самую смуглую красавицу, — подначил меня барон.

Да что вы, Людвиг Матвеевич, какой там блеск, кого ослепить, — ответил я с горечью (в общем-то, искренней), — она поедет к папе в Бомбей, а мы с вами по песочку африканскому трюх-трюх, на поиски приключений на собственную. э-э, голову.

Потом барон пошел по своим делам, а я поднялся на палубу и стал ждать, когда появится Маша, я уже ее так звал на русский манер и девушке это понравилось. Напряг Шурку и Андрея Андреевича, чтобы вспоминали стихи, и я их читал, читал, а Маша слушала незнакомую речь и мне казалось, что она все понимает, не зная языка, хотя, конечно, что-то я пытался переводить на смешанном англо-французском диалекте, немецкого, в котором я более силен, Маша, к сожалению, не знала. Понятно, что это был не только Пушкин и Лермонтов из гимназической программы, но и подброшенные более начитанным Андреем Андреевичем, Гумилев, Пастернак, Бродский. Гумилев ведь тоже совершил два путешествия в Африку через Абиссинию, только позже, поэтому, когда я пытался переводить стихи про озеро Чад, жирафа[249] и страсть молодого вождя, то нарвался на вопрос, откуда этот русский все это знал, так как про путешественника Гумилева Маша ничего не знала, а кроме англичан, к большим африканским озерам никто не совался — они за этим бдили..

Так что "ходить бывает склизко по камешкам иным, итак, о том, что близко, мы лучше промолчим" [250], а то еще что-то ляпнешь что нибудь про космические полеты, например. Лучше уж Пушкина…

Так незаметно пролетел день, потом еще один, я рассказывал русскую классику, а Маша слушала, она вообще была благодарной слушательницей, не перебивала, задавала вопросы только в паузах, когда я останавливался перевести дыхание. Причем к литературным экскурсам неизбежно присоединялись и отсылы к истории, иначе как рассказать историю любви Маши и Гринева, не упомянув, кто такой Пугачев и вообще, зачем понадобился весь этот бунт, бессмысленный и беспощадный. Временами я запутывался и от недостатка знаний и от языковых трудностей, но Маша меня ободряла и сказала, что она узнала так много нового о России и у меня просто огромные знания, и что Россия — страна великой литературы и интересной, хотя и трагической истории. Мне было так хорошо с ней, что я не замечал хода времени и только оставшись один и поразмыслив над ситуацией, понял, что ничего хорошего из этого не выйдет: ну признаюсь я ей в любви, ну ответит она мне взаимностью и что? Дальше мы расстанемся и забудем друг о друге. А если не забудем, особенно я боюсь за Машу — она такая чистая и доверчивая, вдруг я ей жизнь сломаю своими признаниями?

Мне не спалось и я сел работать: написал письмо управляющему о том, что надо максимально задействовать все мощности, пока спрос на СЦ и ТНТ высокий, пусть не стесняется взять деньги со счета, а не использовать лишь одну прибыль от продаж. Каждый вложенный сейчас рубль принесет три, а то и пять в ближайшем будущем, пока нет конкуренции на рынке лекарств и ТНТ имеет хороший спрос (хотя Нобель демпинговать не будет — у него довольно высокая себестоимость динамита — одна эта земля, как она там называется, кизельгурская, что-ли, но, это неважно, главное, что это — дополнительные расходы на добычу и транспортировку, а мне никаких адсорбентов не надо — гони чистый продукт и все). Потом написал отчет об экспедиции до момента высадки Обручеву, дописать будет две минуты в Джибути по ее результатам и тоже уйдет до ближайшего русского консула. Из личного, обычной почтой, как и управляющему — письмо Лизе, чтобы не прекращала занятий микробиологией и биохимией.

Наконец, сделал то, о чем думал последние месяцы в связи с открывшимся мне ускорением истории и поворотом ее в новое русло, возможно, еще очень небольшим. Дело в том, что, после гибели Панпушко, я понял: есть некоторая предопределенность развития истории и кардинально сдвинуть ее никакому попаданцу не под силу, ну не запустим мы через сорок или пятьдесят лет в космос князя Гагарина, даже если из штанов выпрыгнем. Но вот подкорректировать события, видимо, можно. И одной из таких коррекций, возможно, является продление жизни Александра III, хотя бы на 5–7 лет. Может, Ники за это время поумнеет под папиным руководством и дров не наломает с Ходынкой, для начала, либо папА передаст престол Михаилу в обход бестолкового Ники. Попробую сыграть на мистике и откровениях. Напишу, что все мои изобретения — результат неких озарений свыше и было мне очередное озарение в Красном море. В связи с чем, прошу обожаемого монарха бережнее относится к своему здоровью, особенно после перенесенной в недалеком будущем "скучной инфлюэнцы", как говорил близким сам император в начале 1894 г., когда он на ногах перенес простуду и врачи даже диагностировали пневмонию. Это только потом, через полгода развился гломерулонефрит (скорее всего аутоиммунной природы, после недолеченной пневмонии, а вовсе не после катастрофы в Борках, где, якобы, царь держал крышу вагона, вот, мол и надорвался — ни о какой крыше не упоминала сама Мария Федоровна). И уж совсем открытием стало обнаруженное на вскрытии глубокое изменение сердца по типу кардиомиопатии — сердце царя представляло собой довольно тонкостенный мешок, плохо прокачивающий кровь, было ли это следствием аутоиммуной атаки, так же как и гломерулонефрит, сказать трудно даже в 21 веке, но то, что врачи во главе с "многомудрым" Захарьиным прохлопали — это факт. Конечно, я не стал всего этого писать, написал только что в холодное время года в 1893-94 гг возможна простуда, которая даст осложнение на почки, отчего царь умрет, а чтобы этого не было он должен слушать врачей, пусть рядом будет верный Вельяминов, он хоть и хирург, но поможет пригласить лучших нефрологов, но только не Захарьина, который лечил царя по телеграфу. Подчеркнул еще раз — пусть отнесется серьезно к той "инфлюэнце", которая его может погубить, и будет жить еще долго. Намекнул и на то, что Аликс больна и здорового наследника у нее не будет, мол, тоже видение мне было. Все это я написал самым верноподданическим стилем, запечатал в конверт, потом еще раз запечатал и написал "Его Императорскому величеству Самодержцу всероссийскому и прочая, и прочая, и прочая (тут я полностью привел титул для переписки) ЛИЧНО В РУКИ от посланника статского советника Александра Степанова. СЕКРЕТНО. Передам пакет для царя капитану перед отходом "Орла" с просьбой передать первому встреченному русскому консулу или послу для отправки дипломатической почтой в Петербург. Когда все мои откровения придут в столицу, я буду далеко в Абиссинии, где телеграфа нет, а для просьб разобраться на месте — так я и есть русский посланник (что же мне на себя самого жаловаться и меры принимать) и никто меня там в обозримом будущем не достанет и в психушку не отправит. Даже если французам в Джибути телеграмму отправят, то мне же ее и передадут.