Серая радуга (СИ) - Кисель Елена - Страница 20

Да ну, брось, — сказал внутренний голосок. Ты ее любишь, она тебя любит — чего еще надо? Не выпендривайся, или ты заразился меланхолией у Мечтателя? Проблем себе ищешь?

Лори взяла его за руку и потянула. Тянула и улыбалась, и Макс не сразу понял, что ее путь лежит к танцующим, которые замедлили движения и стараются не бросать взгляды в их сторону, но всё равно изумлённо шепчутся…

Они же знали ее историю — большинство из них.

Он знал тоже.

Макс Ковальски постарался выключить внутренний голос, да и слух тоже. Ему нужна была глухая, неразбавленная тишина в мыслях.

— Лори, — заговорил он, борясь со словами, их непременно надо было вытолкнуть изо рта. — Лори, подожди…

Он не мог только не видеть и не чувствовать. И ее озаренное улыбкой лицо было перед ним по-прежнему — живое, счастливое — и ее рука все так же сжимала его ладонь и настойчиво тянула туда, где звучала музыка.

— Лори, я просто… мне нужно сказать тебе… не я.

Она все еще улыбалась, но удивленно приоткрыла глаза: что он говорит, почему не идет за ней? Макс опустил руку, так что ей пришлось разжать пальцы. Недоумение из глаз начало распространяться на лицо.

— Это не я, Лори, — выдохнул Ковальски. — Я не твой избавитель, даже не… я не Оплот Одонара. Самозванец. Детям… пришлось придумать это, чтобы спасти мне жизнь, но я никогда… всё так вышло…

Он не сразу понял, что уже после слова «самозванец» у него пропал голос, и он просто шевелит губами, глядя на то, как меняется ее лицо, пропадают с него остатки счастливого сияния. Лори приоткрыла губы, как будто хотела что-то сказать, потом вспомнила, что не разговаривает, удивленно посмотрела на свою руку, которая только что выскользнула из его ладони, попятилась…

Макс шагнул следом, потому что ему показалось, что она пошатнулась и сейчас упадет, но Лорелея остановила его жестом. Теперь она смотрела на него с холодным отвращением, как на мерзкого грызуна, который выводит из себя и не дает покоя.

— Лори…

Что он хотел ей объяснить? Что сказать? Она не желала слушать: подняла руку и словно провела воздушную черту, отмечая расстояние метра в три, как границу. Он попытался еще что-то сказать, шагнуть, но она плотно сжала губы и повторила жест. Еще раз. И еще раз.

— Хорошо, Лори, — пробормотал Макс, сдаваясь, — я не подойду. Никогда.

У него возникло странное ощущение, будто они стоят по разные стороны толстого, непробиваемого стекла: хочешь дотронуться — и не можешь! Богиня, не глядя на него больше, развернулась и покинула сад. Макс остался один. И явно не собирался торчать под перекрестьем взглядов, в центре шепотков: он исчез куда-то тихо и незаметно, просто растворился, как и полагалось при всей его подготовке.

— Во жухляк, — пробормотал Кристо. Слышно-то ничего не было, да и Ковальски стоял к ним спиной, по губам не прочитаешь… Но уж он-то понимал — что Макс мог сказать Лорелее.

Машинально тут же прикрылся, чтобы не получить от Дары по голове за ругательство, но Дары рядом не было. И там, где она стояла только что, ее не было: видно, растворилась почему-то тоже.

А звездное небо над Одонаром вдруг словно раскололось на тысячи ринувшихся вниз кусочков. Черные бархатные бабочки закружились по воздуху, задевая лица, попадая в напитки, убирая яркие и праздничные цвета. Они накрыли деревья и траву, придав окрестностям траурный колорит; облепили светильники и, казалось, затмили на несколько секунд саму радугу…

Гости онемели, музыка смолкла, и радостный визг малышни прекратился, наполнив сад Одонара невероятным, трагическим покоем. Кристо почувствовал, как Мелита непроизвольно схватила его за руку, выговаривая приглушенным шепотом: «Лорелея…»

Но Оранжевый Магистр не до конца скоординировано махнул рукой — и мощный сквозняк заставил черных бабочек стаей подняться с деревьев и травы. Оказавшись в воздухе они, невесть почему, вспыхнули голубоватым мертвенным пламенем — и пропали.

— Продолжаем веселье! — раскатился радостно над садом голос Магистра.

Музыка зазвучала опять, в первые минуты неуверенно, потом все громче и громче. Магистр и чиновники принялись несколько чересчур весело выяснять, чья очередь крутить бутылку. А Кристо смотрел на встревоженного Мечтателя, язвительно улыбающуюся каким-то мыслям Бестию, на испуганную Мелиту — и совершенно твердо знал: праздник кончился только что.

* * *

Мой праздник кончился.

Мой мир рухнул.

Она меня ненавидит.

Черт, здесь где-нибудь наливают выпить?

По основным мыслям Макса Ковальски можно было догадаться, что его дела нехороши.

Ему хотелось напиться, между тем, как он не пил. Он недолюбливал рефлектировать — и этим же занимался. И да, он прекрасно понимал: сейчас он должен быть у себя в комнате. Мужиком. Мужиком быть, в смысле. Пинать тумбочку, или кусать подушку, или обдумывать планы мести (к слову, кому? Плевать, найдутся кандидатуры).

Но вышло так, что он просто брёл вперед, не стараясь разбирать дорогу, желая только одного: намертво заблудиться в клятых лабиринтах артефактория, чтобы через час или два блужданий наконец включился хваленый внутренний стратег, дал пинка всему остальному — и он смог бы мыслить и дышать.

Сердце, Холдон его побери! Он читал или слышал: болеть должно сердце, откуда взялось удушье? Зачем ему темнота в глазах, спрашивается?

Он бы справился с сердцем. Он был почти готов к той, предвиденной боли.

Он только не был готов к своему превращению во влюбленного семнадцатилетнего мальчишку, и теперь недостаток воздуха раздирает грудь, пламя факелов по стенам кажется серым, а в мозг прокрадываются предательские мыслишки вроде: «Ты сам отобрал у себя единственное дорогое существо», — «Если бы можно было вернуть ту минуту…» — «Ты опять бы поступил так же» — «Ты неисправим. И, похоже, у нас тут проблемы со смыслами жизни».

Внутренний голос продолжил развивать мысль о целях существования, но Макс на секунду отвлекся на внезапный грохот из-за одной из дверей. Звук был настолько яростным и опасным, что рефлексы бывшего ФБРовца невольно включились, рука потянулась за отсутствующим оружием, а мозг настроился на волну «разведка-задержание-эвакуация-выберите нужное». Очень осторожно Макс подошел к двери, из-за которой доносился грохот. «Войди туда, — порадовался внутренний голос, — если повезет — тебя угрохают, и мне не придется с тобой мучиться».

Приоткрыв дверь кончиками пальцев, Ковальски заглянул внутрь помещения.

Над его головой с треском раскололась хрустальная ваза.

Комната представляла собой тренировочный зал для артемагов и была полна разнообразным хламом. Стоящая посреди груды вещей Дара прикасалась то к старинным часам, то к подсвечнику, то к лезвию ножа — и те взлетали, вспыхивали в воздухе, уносились на стены и в потолок. Расшибались, крошились, перемалывались в пыль. Ни одного целого окна в зале не было, в одном углу полыхал пожар, во втором образовалось болото.

Внутренний голос Макса уважительно хмыкнул: «Учись реакциям!»

А лицо девушки было почти отрешенным. Только пальцы, кажется, жили отдельной, яростной жизнью, создавая артефакт за артефактом. Да ещё звучала фраза, которую Дара твердила механически сквозь зубы при каждом ударе:

— Почему она, а не я? Почему она, а не я? Почему…

Полыхающий светом изнутри старинный фонарь завис прямо напротив лица Ковальски: Дара заметила его в последнюю секунду. Свет за стеклом погас, стекло дало трещину, и фонарь брякнулся на пол у ног Макса. Артемагиня опустила руки, как будто он видел что-то неприличное. С минуту смотрела на него без всякого выражения, что-то нащупывая в памяти.

— Ты когда-то ответил мне… сказал, она опытнее, а я… я странная…

— Я лгал, — легко ответил Макс.

— Тогда почему она?

— Считай, что они просто раньше познакомились. А ваш директор — однолюб.

Сначала непонятно было, смеется она или плачет, но, когда опустилась на недоразнесенный диван и закрыла лицо руками, стало ясно — слезы. Макс сел рядом, пришлось серьезно потеснить артемагиню: места было маловато. Удушье пропало, появилась ноющая боль в сердце, к которой он был готов. Осознание чужих страданий облегчило собственные.