Его птичка (СИ) - Попова Любовь - Страница 9

— Вы это специально, — возмущенно вскрикнула я, пока Роман Алексеевич пожирал моё тело взглядом.

— Да, как бы я посмел, — приподнял он уголок губ и отвернулся, чтобы сорвать бумажное полотенце. — На, вытрись, повязку мочить не стоит.

Я, тяжело и часто выдыхая воздух, чувствовала, как во мне заиграла, подобно резким звукам контрабаса, злость.

Я отставила стакан на стеклянный столик и уже протянула руку за полотенцем, как он резко одёрнул его и улыбнулся шире.

— Хочешь, давай я вытру, чтобы убедиться, что ничего не промокло.

Двусмысленность его фразы поражала своей бестактностью и я, заглушив в себе восхищение от его улыбки, сделала шаг вперед и вырвала полотенце из рук.

— Я ведь могу на вас и нажаловаться.

— Давай, — указал он на запертую дверь, — Заведующую ты видела.

Я смолчала, хмуря лоб, и отвернулась. Больно надо общаться с женщиной, которая при всех заявила на него свои права. Прижимая, тут же намокшее полотенце к груди, я направилась к выходу.

— Спасибо, — снова проговорила я, чувствуя на спине горячий взгляд, и отворила двери. — Обойдусь. У меня дядя ФСБшник, — с намёком бросила я через плечо и захлопнула двери.

Обычно это служило хорошей проверкой на решительность и настойчивость. Посмотрим, пройдет ли её он.

За спиной послышался гортанный короткий смешок и скрип открывающейся двери. Я усмехнулась и тут же замерла, окунувшись в какофонию звуков больничных будней, от которых я столько времени отвыкала.

Мы с братьями слишком много времени проводили у палаты отца и ждали, когда же, наконец, он вернется домой. Не дождались.

Повсюду бродили врачи и медсестры в белых одеждах и пациенты — некоторые сидели на диванчиках, кто-то ждал врача. Медсестра из процедурной шла прямо на меня, держа в руках синюю запечатанную коробку. Она кивнула мне и получила ответную улыбку, которая резко, словно кто-то оборвал струну, сошла на нет.

Я открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь хрип, когда я увидела это.

Взгляд бешеной собаки и раскрытая пасть, прямо за спиной медсестры.

Мужчина бежал от санитаров по длинному коридору с занесенной вверх рукой, в которой мелькнула сталь.

Он кричал что-то, а я так и не смогла произвести ни звука. Все произошло слишком быстро.

Скальпель, вонзился в шею медсестры, которая была от меня всего в нескольких шагах.

Время замерло. Сцену смерти я наблюдала будто в рапиде — медленно и протяжно. Слёзы крупными каплями стекали в ворот уже промокшей футболки, пока в голове стоял невообразимый шум, а к горлу подкатывала тошнота.

Женский крик разорвал на мгновение образовавшуюся тишину и словно запустил время, которое теперь неслось во весь опор, как сумасшедший иноходец.

Внезапно я ощутила, как мои тонкие плечи тисками сжимают крепкие пальцы и оттаскивают назад в процедурную. Страх сжал внутренности, адреналин запустил в кровь яд, и я беззвучно рыдала, наблюдая, как падает на пол молоденькая медсестра.

Сумасшедший в пижаме в квадратик безумно хохотал, пока со скальпеля капала чужая, невинная кровь.

О Боги, это же Роман Алексеевич!

Хирург кинул в сторону коробку жидкого мыла, чтобы отвлечь мужчину. Тот повернулся на смачный шлепок пластика о стену и не успел ничего предпринять против выскочившего на него врача.

Роман Алексеевич с размаха выбил скальпель из его рук. Тот звучно упал, подпрыгивая по кафелю, как резиновый мячик и приземлился у ног застывших пациентов. Весь коридор стал походить на музей восковых фигур, настолько все свидетели казались неподвижными. Застыла и я, зажимая себе кулак зубами, чтобы не закричать от ужаса и страха.

Хирург, уже не обращая внимания на борьбу санитаров с обезумевшим напавшим, склонился над еще дышащей медсестрой.

Жива.

Кровь хлещет у нее из шеи, которую рукой зажимает Роман и кричит, чтобы везли каталку. Его белоснежный халат мигом пропитывается кровью, но рука сдерживает поток, зажав нужное место на шее. Взгляд сосредоточен и непоколебим. Случись сейчас бомбардировка со стороны Китая или США, он ни на секунду не отвлечется.

Медсестра дышала хрипло и рвано, из глаз стремительно уходила жизнь, а их горла вырывалось лишь болезненное мычание.

Безумного повязали, а медсестру увезли в операционную, с так и не отпустившим её шею хирургом.

Он спасет её, он должен её спасти.

Прижавшись к стене, я содрогалась от рыданий. Ноги подкосились, и я сползла по стене, чувствуя, как меня накрывает отчаяние.

Я прикрыла глаза, но в голове, ослепляя, так и горели бешеные, налитые кровью глаза и выгнувшееся, словно от электрического тока, тело медсестры. Картинка сменилась, и вот я уже узнаю Романа Алексеевича. Он спасал медсестру, неважно, что недавно ей нахамил. Для врача жизнь пациента превыше собственных амбиций и дурного воспитания.

Счет шел на секунды, кровь была повсюду.

Взглянув на свои носки, я увидела красные капли, словно напоминание в какой опасной близости находилась от участи жертвы. Всего лишь в шаге от вероятной смерти.

Нет, я бы не умерла.

Он бы спас меня, так же как сейчас спасает свою коллегу.

В голове сотни мыслей, но над всеми, довлело его напряженное, и что греха таить, красивое лицо.

Господи! На моих глазах чуть не умерла девушка, а я думаю о нем.

Надо выйти, потом в душ. Наверняка, коридор скоро опустеет, а в каждой палате будет идти бурное обсуждение произошедшего. Как вообще сюда попал этот псих? Как больница допустила такую грубейшую ошибку правил безопасности? Как в его руках оказался хирургический инструмент?

Вопросы, вопросы, и не факт, что я получу ответы.

Спустя минуту или час, или вечность, я наконец открыла заплаканные глаза и осмотрелась. В процедурной ничего не изменилось. Все те же стеклянные стеллажи, столик с медикаментами и все тот же запах дезинфектора, смешанный с лимонным душком парфюма Романа Алексеевича.

В горле так и стоял ком. Сделав пару глубоких судорожных вдохов, я ощутила, что дышать стало легче. Из приоткрытого окна так и задувал лёгкий ветерок, орошая молекулами свежего воздуха разгорячённое слезами лицо.

Я прикрыла глаза и попыталась представить себя на острове спокойствия и тишины посреди бушующего океана страстей. За дверью все так же слышался гул голосов, и мне не хотелось в него окунаться. Лучше еще посидеть здесь, наверняка, скоро придет другая медсестра, с другой коробкой перчаток.

Незаменимых нет, и эта истина пришла ко мне, когда отца на следующий же день после смерти заменили на рабочем месте, пока положение нашей семьи неуклонно ухудшалось.

Медленно поднявшись, скользя пальцами по гладкой стене, я ощутила, как затекли ноги, долго находившиеся в согнутом положении.

Прошла еще минута или час, а я так и стояла, не двигаясь, словно застывшая фигура в бесконечности бытия.

Прижавшись затылком к прохладной стене, я медленно приходила в себя, но дыхание было все еще рваным от обильного потока слез, которые и сейчас лежали соленой влагой на губах.

Дверь скрипнула, и я вяло перевела взгляд на вошедшего.

Роман Алексеевич.

Хладнокровный с виду, но в глазах все еще полыхал адреналин. Как давно все произошло? Как давно я здесь стою? Как давно я была просто Аней Синицыной, жаждущей танцевать и стать знаменитой?

Теперь только одно желание плескалось в дрожащем теле, еще не оформленное, но такое дразнящее, как жужжание комара. Быть в его, таких надежных руках.

Роман Алексеевич, все еще в операционной форме, стоял и разглядывал мое наверняка опухшее от слез лицо, покрасневшие глаза, дрожащие губы и зажатые в кулаки руки.

Красива ли я сейчас для него? Почему-то это меня тревожило меньше всего.

— Она жива? — то ли вопрос, то ли хрип, вырвавшийся из пересохшего горла, но он понял, потому что почти таким же голосом ответил, отрывисто: