Его птичка (СИ) - Попова Любовь - Страница 8

— Принесите со склада коробку перчаток. Это будет полезнее, чем ваш лепет, — произнёс он, возвращаясь к методичной подготовке раствора.

Я смотрела, как кивнула девушка, а сама так и не смогла определиться с дальнейшими действиями, только убрала руки за спину.

Невысокая, темненькая медсестра ушла, так и не сказав ни слова. Судя по всему, они все здесь привычные к подобному обращению со стороны молодого врача.

Так и хочется напомнить ему о вежливости.

— Это было грубо, — не стала я себя сдерживать, хотя в голове так и крутился вопрос: «В кого?»

— Вежливость сродни лицемерию, — произнес Роман Алексеевич, наконец, поворачиваясь ко мне лицом и погружая в меня острый, как скальпель, взгляд.

Я ощутила кожей, как глубоко он входит, раскрывая внутренний мир желаний, о которых я даже не подозревала.

Глаза в глаза. Воздух в стерильном помещении стал густым и терпким, как туман в горах. Захотелось открыть окно, вдохнуть воздуха, получить хотя бы пару секунд свободы. Я отвернулась, прерывая сладостный гипноз.

По телу пронеслась дрожь стыда от того, как я пела дифирамбы Роману Алексеевичу, пока лежала без сознания.

И судя по наметившейся на губах усмешке, он об этом знал.

Что он там сказал?

— Я не согласна, — проговорила всё-таки, осматривая белые стены, стеклянные шкафчики, стараясь отвлечься от его мужественности, от которой тело немело, а чувства обострялись.

Но даже стойкий запах дезинфекторов, не заглушал острого аромата мужчины, что сделал шаг по направлению ко мне.

— Ложитесь, Синицына,

— Посмотрим, как скоро вы покинете эти благословенные стены.

Насмешливое слово, которое не показало сути его отношения к своей профессии.

Он подошел совсем близко, набрасывая тень своим крепким сильным телом, а я не могла сдвинуться с места, чтобы выполнить элементарное распоряжение и закончить уже эту пытку. Он был выше меня почти на голову, и это подавляло.

Была бы я на пуантах. В своей рабочей обуви я всегда чувствовала себя увереннее, словно взбираясь на некий безопасный пьедестал.

Подняв взгляд, я посмотрела на него снизу вверх и мгновенно задохнулась от того желания, что плескалось на дне его глаз. Они потемнели еще больше и стали похожими на грозовое небо перед долгоиграющим дождем.

— Вы любите свою работу? — снова задала я вопрос, пытаясь отдалить хоть на миг свое неизбежное падение. Отвести взгляд и сделать шаг назад оказалось сложно, словно Роман Алексеевич был светом в окне, а я мотыльком.

Получилось, и из горла вырвался вздох облегчения. Я и не заметила, как наткнулась на препятствие в виде кушетки и ноги подогнулись, вынуждая меня сесть.

— Это работа, — пожал он плечами, и прикрыл глаза, делая глубокий прерывистый вдох.

Я медленно опустилась на медицинское ложе, а он кинул взгляд сначала на моё порозовевшее лицо, на часто вздымающуюся грудь, а потом на ступни ног.

Значит, заметил. Ну, ещё бы, на операции потребовали снять все, хотя я и долго ревела, отказываясь показывать ноги. Стыдно. Просто в тот момент хотелось оставить хоть что-то своё, и не объяснять любопытным медсёстрам, почему под некоторыми ногтями запекшаяся кровь, а косточка рядом с большим пальцем выпирала так сильно.

Роман Алексеевич склонился и сам отогнул край серой футболки, рукой медленно ведя по коже, пока его палец слегка не коснулся полушария груди. Я облизнула внезапно пересохшие губы, со стыдом ощущая, как простые врачебные действия заставляют меня намокать между ног, а соски твердеть.

Не в силах скрывать своих чувств, я опустила глаза и наблюдала как его пальцы, даже сквозь барьер обжигают мою кожу. Невыносимо.

Я лежала, не двигаясь, руки по швам, готовая к тому, что он продолжит задирать футболку и коснется жаждущих ласк сосков своими руками, сожмет грудь, нависнет и сделает своей. Боже, невероятно!

Я готова отдаться практически незнакомому человеку, здесь, в этом маленьком помещении, пока за дверью шумели голоса зарождающегося рабочего дня.

— Я выполняю ее хорошо, как и ты, судя по твоим пальцам.

Пульсация в крови, отдающая стуком в голове, только спустя несколько секунд дала возможность понять, что он вообще что-то сказал. Его пальцы уже подцепляли край пластыря и аккуратно отклеивали его.

— Они ужасны, — со вздохом согласилась я.

Роман Алексеевич обрабатывал шов и проникал взглядом в мои синие глаза, захватывая в плен и не отпуская. Безумие. Его лицо находилось в непозволительной близости от плоского живота, и я чувствовала горячее дыхание на коже. Трепетала всем телом и сквозь пелену похоти, услышала низкий бархатный голос:

— Они не портят общего впечатления от твоей красоты.

Произнеси это кто-нибудь другой, в другом месте, в других обстоятельствах, тогда это было бы просто фразой, означающей вежливость и воспитанность. Сейчас же было ясно слышно: «Я все равно тебя хочу». И этот невольный переход на «ты», подтверждал мои мысли.

Вот только мне хотелось сбежать от него, от своих желаний, от неизбежности падения в бездну, в которую хирург меня утягивал. Вместо этого чуть улыбнулась, сглатывая ком в горле, и ответила на комплимент:

— Спасибо.

Губы пересохли, и я облизнула их неловким движением, за которым он наблюдал как коршун.

— Готово. Можешь вставать, — слишком резко сказал он и отошел к стеклянному столику, на котором принялся убираться. Я даже и не заметила, когда он завершил процедуру, которую, скорее всего, делал на автомате.

И тут я вспомнила, что шва-то на животе и не было.

— А вы разве не достали аппендикс? — спросила я, опуская футболку и усаживаясь на кушетке.

— Разумеется, достал, просто немного иначе. Процедура называется прокол, делается проще, чем оперативное вмешательство, тем самым снижая риск занесения инфекции.

— Это дорого стоит? — испуганно прошептала я, уже прикидывая, как сказать матери о лишних тратах. Собственно, какое он вообще имел право решать такие вещи без письменного согласия? — И почему вы не спросили разрешения? Ведь у пациентов может не быть нужной суммы. Вообще…

Но мой лепет прервали резким высказыванием:

— Синицына, никто с тебя ничего не требует, если тебе станет от этого легче, — вытер Роман Алексеевич стол и взял стакан из стеклянного шкафа. — Воспринимай это, как процедуру в рамках поддержки студентов.

Он налил в стакан воды и равнодушно протянул мне. Мои руки затряслись от негодования, и я сжала их в кулаки, чтобы не выбить злосчастную воду из его рук. Пить уже не хотелось, желудок ныл от голода.

— К тому же ты проведешь в больнице всего три дня, не считая этот. Разве тебе не хочется поскорее вернуться к своим танцам?

Вау!

С плеч словно спрыгнула еще одна балерина, тем самым делая тело невесомым. Облегчение. Я широко распахнула глаза, пропуская мимо ушей очередное занижение искусства балет.

— Правда?

— Правда, — склонил Роман Алексеевич голову. — Выпей и иди поешь, скоро полдник.

— Спасибо, — поблагодарила я за все и взяла стакан из его руки. Пальцы крупные, длинные мужские соприкоснулись с моими. Контраст грубого и нежного. Мужского и женского. Мир на мгновение остановился, вызывая во мне бурю чувств и эмоций.

— Зачем вы это сделали? Зачем помогли мне?

В помещении стал прогуливаться свежий воздух, ласкающий разгоряченную кожу, из-за ветерка, заглянувшего в приоткрытое пластиковое окно. Жалюзи лишь слегка били по подоконнику, словно отсчитывая удары сердца, пока я ждала ответа.

Тук. Тук. Я поднесла стакан с водой к губам, принимаясь увлажнять пересохшее горло, отрывая, наконец, взгляд от его лица с твердым подбородком, острыми скулами и серьезными глазами, в которых секунду спустя я заметила насмешку.

Насмешку?

— Я, кстати, не женат, — ответил он на самый первый мой вопрос. Я, не ожидавшая такого подвоха, захлебнулась и закашлялась, проливая полстакана ледяной воды, которая тут же намочила футболку. Под ней ясно проступили очертания груди и съежившихся от резкого холода сосков.