Серебряные фонтаны - Хьюздон Биверли - Страница 108

Я лежала в темноте, ребенок Лео ворочался в моем чреве, а я думала о Лео, бредущем по этой дороге с тяжелыми носилками и слушающем стоны раненых, представляла, как липкая грязь хватает его за ноги, а над головой визжат снаряды. Я содрогалась, хотя лежала в теплой постели — наверное, но как же, должно быть, он содрогался там.

Однако следующее письмо было написано чернилами. Лео написал, что его подразделение выведено в тыл, на отдых, и они целыми днями играют в регби.

Все мои сослуживцы могут играть в футбол, но единственный имеющийся мяч, забытый кем-то из офицеров, оказался мячом для регби, поэтому они настояли, чтобы я показал им, как играть в регби. В результате я снова играюзащитником. С какой неохотой я занимался этим в молодости — я поклялся, что, выйдя из школы, не буду играть в подобные игры, — и вот теперь играю как дурак! Однако, это укрепляет здоровье, и, должен сказать, я предпочел бы эти легкомысленные занятия спортом тому, чем занимался перед этим.

Положив руку на живот, я сказала младенцу:

— Твой папа играет в регби! — у меня потекли слезы, но они были слезами облегчения.

Вскоре я пролила еще больше таких слез, потому что на следующей неделе пришла открытка от Фрэнка, для Флоры: «Мы на постое в тихом и приличном месте. Здесь скучновато, но есть хорошие места для верховых прогулок». Значит, они оба были в безопасности, хотя бы на время.

В начале марта Альби удалось ненадолго выбраться к нам. Элен увела детей на прогулку, а я не знала, куда они пошли.

— Они скоро вернутся, — сказала я. — Подождем их наверху.

Я привела Альби в свою гостиную. Он сел на стул напротив меня, выглядя степенно и непривычно в своей новой форме. Я стала расспрашивать его о братьях и дяде Альфе.

— Отец в тылу, в базовом лагере — у него, слава Богу, обострение ревматизма, а Джорджа скоро призовут в армию.

— Джорджу еще рано в армию.

— Ему в декабре исполнилось девятнадцать, Эми.

— Рождественский подарок тети Агнес, — улыбнулась я.

— Да. Кажется, это было совсем недавно, правда? Мы жили хорошо, пока папа не потерял работу, а мама не заболела, — он вдруг спросил: — Эми, а когда умерла твоя мама?

Я открыла рот и снова закрыла.

— Одновременно с моей матерью, — тихо сказал он. — Разве не так, Эми?

— Я... я никогда не сказала бы тебе об этом... Тебе сказал дядя Альф?..

— Нет, я сам догадался. Но Нед всегда говорил, что ты — дочка двоюродной сестры нашей матери. Он не хотел верить... что она... — Альби выглядел очень печальным.

— Это потому, что она очень любила, — поспешно сказала я. — Они с моим отцом хотели пожениться, но...

Я запнулась, и Альби закончил за меня:

— Но он умер, — небольшая ирония и горечь сожаления, прозвучавшие в словах, говорили сами за себя. Альби тихо сказал: — Бедная мама, — а затем мы услышали голоса детей, поднимающихся по лестнице.

Лежа этим вечером в кровати, я сказала своему младенцу: «Может быть, скоро приедет твой папа». Мой ребенок энергично толкнулся в ответ — я была уверена, что это мальчик. По словам доктора Маттеуса, мой срок истекал на первой неделе мая, и червячок страха уже шевелился во мне, когда я вспоминала, как это больно — я была трусихой. Но, может быть, к этому времени Лео придет в отпуск и побудет со мной, чтобы успокоить и поддержать меня, как он это делал, когда рождалась Роза.

В следующем письме я ответила на его озабоченные вопросы о своем здоровье, а затем написала:

Было бы хорошо, если бы ты смог приехать домой до рождения ребенка. Все равно тебе скоро пора в отпуск. Мистер Арнотт признает, что мы справились со вспашкой в срок, хотя были проблемы из-за нехватки угля для паровых плугов. Мы заменили его брикетами овсяной соломы, поэтому Джудит Хокинс и ее отцу было достаточно топлива...

Закончив с новостями, я подписалась как обычно: «Твоя любящая и покорная жена, Эми». Затем моя ручка вывела сама: «Надеюсь, что скоро увидимся».

Но два дня спустя леди Бартон сказала мне, что все отпуска приостановлены. Ее щеки были бледными и впалыми, этого не скрывали даже два щегольских пятна румян.

— Немцы скоро начнут большое наступление, — объяснила она. Мое сердце заледенело. — Не говори никому, это секрет — хотя все его знают. Теперь, когда они побили русских, они собираются побить нас.

Ее руки дрожали. Я взяла их в свои.

— Они нас не побьют, леди Бартон. Нам помогут американцы.

— Они еще не прибыли — не успевают, — покачала она головой. — Им нужно подготовиться, понимаешь, и переплыть через Атлантический океан. Войска не могут маршировать по воде... — леди Бартон оборвала фразу и попыталась улыбнуться. — Я ведь только глупая старуха, так ведь? Но, дорогая моя, это так давно тянется, а я каждый раз, увидев разносчика телеграмм, думаю, что это о Джордже.

Это случилось 21-го марта. Сначала мы об этом не знали, но на следующий день в газетах напечатали, что началось большое сражение — враги атаковали на пятидесятимильном участке линии фронта. Там была приведена и карта, и мы с мистером Тимсом в тревоге углубились в нее.

В субботу мы узнали, что полмиллиона вражеских войск пытались прорвать линию британского фронта, а в воскресенье — Вербное воскресенье — военное ведомство прислало на почту бюллетень. Там было сказано, что наши войска удерживают позиции, несмотря на свирепые атаки врага. Однако, в понедельник «Таймс» мрачно сообщила: «Британцы отступили на линии фронта на Сомме. Париж подвергся бомбардировке». Ниже я увидела слова «51-я дивизия», и мое сердце застыло. «Здесь, как и по всей линии фронта, наши войска героически сражались, несмотря на постепенное отступление, но обстоятельства были против нас». И Лео, и Фрэнк — оба были в Пятьдесят первой дивизии.

Хотя срок еще не настал, я написала письмо Лео. Я не знала, дойдет ли оно, но должна была написать. После обычных новостей я приписала: «Береги себя, не забывай менять носки, когда они промокнут».

Затем я написала Фрэнку — это было короткое письмо, но я должна была написать его.

Дорогой Фрэнк!

Я каждый день вспоминаю тебя и молюсь за твое благополучное возвращение. Флора тоже часто говорит о дяде Фрэнке. Береги себя.

Твоя преданная Эми.

Вторник — еще одна карта, где большим черным пятном была отмечена территория, которую мы потеряли. В среду пятно увеличилось. В четверг было сказано, что мы стойко удерживаем линию фронта, но в пятницу, Страстную пятницу, я увидела, что пятно распухло, покрывая большой кусок Франции. Однако в субботу «Тайме» сообщила, что союзники держат линию фронта, а со второй почтой пришла открытка от Фрэнка: «Я оказался в чертовски неподходящее время в чертовски неподходящем месте — как всегда, моя милочка. Не беспокойся обо мне, это пустяки. Спасибо за письмо. Jet'aime, Aimee.[10]»

От Лео известий не было, и я почти заболела от тревоги, когда в понедельник наконец, пришла запачканная фронтовая почтовая карточка. Я читала ее и перечитывала, но там было всего лишь несколько шаблонных печатных фраз, говорящих, что все хорошо, и обещание написать при первой же возможности. Только подпись была сделана собственным почерком Лео, а дата указывала, что прошло пять дней со времени отправления. Я так долго смотрела на подпись «Лео Ворминстер», что у меня начало расплываться в глазах, а затем пошла наверх, чтобы вручить Розе подарки ко дню рождения.

Во вторник газеты сообщили, что наступление немцев приостановлено, а после обеда прибыло письмо от Лео:

Прошу извинения за то, что не написал вовремя, и за то, что пишу карандашом, но мы были очень заняты и, кроме того, я потерял чернила. Я надеюсь, что у тебя все хорошо. Не работай много и не забывай каждый день отдыхать после обеда. Не тревожься, если следующее письмо опять задержится, — из-за недавних событий почта работает очень плохо.

Эти слова успокоили меня, на сердце у меня стало теплее. Затем я заметила под подписью два слова по-гречески и пошла в библиотеку за словарем, хотя уже догадалась, что они означают: «Я люблю тебя, Эми». Я поняла, почему он написал их, и содрогнулась.