Слишком много колдунов (СИ) - Жигмытов Цокто - Страница 29

Табель соотношения специальных званий у коммунальной полиции и эвакуаторов устанавливал их полное соответствие, поэтому капитан полиции с необычной для этих мест фамилией Цейтлих (так гласила табличка на его двери) приветствовал Аслана как равный, рукопожатием. Был он крупный, здоровый и весь какой-то квадратный. Типичный германец.

— Я здесь по делу Фуке, — сказал Аслан сразу.

— То есть? — поразился Цейтлих и жестом пригласил его сесть. И говорил он с отчётливым восточным акцентом. — Что есть «дело»?

Аслан посмотрел на капитана.

— Моя задача — утилизировать его чудовищ, которые условно называются собаками, и доставить его вместе с ними в Париж, для дальнейшего следствия.

— Чудовищ? Следствия? — ещё более поразился Цейтлих. Несколько секунд он смотрел на эвакуатора, вылупив глаза, а затем прыснул и захохотал, дробно и заразительно, хлопая ладонью по столу.

— Ну насмешили! Следствие, доставить...

Аслан смотрел и ждал, пока капитан полиции успокоится. Цейтлих прекратил смеяться, прокашлялся, начал рыться в ящике стола, ничего там не нашёл, сел прямо и сказал недоверчиво:

— То есть вы серьёзно.

— Да, — ответил Аслан.

— Но это… — Цейтлих покрутил в воздухе пальцами. — Это невозможно. Дас ист полное безумие.

— Почему это? — устало и злобно спросил Аслан.

— Ну как сказать. Невозможно и всё. Даже если он вам сдастся, вас разорвут на куски.

— Как разорвут? — не понял Аслан. — Кто?

— Местные, кто же ещё, — ответил Цейтлих. — Популярнее Фуке в Бретани человека нет. Даже семерых отцов-основателей не так любят. И, между нами, за что их любить? Толкают всякую нудятину — не убий, не укради… Пророчества всякие. Ладно бы они ещё не сбывались, так ведь сбываются, вот где подлость!

На этих словах Цейтлих снова развеселился и начал стучать по столу уже кулаком. Аслан, сдерживая нарастающее раздражение, заметил на столешнице, там, куда бил рукой полицейский, отчётливую потёртость и даже углубление — положительно, капитан полиции был жизнерадостным человеком.

— А Фуке построил здесь веселый дом для моряков, — отсмеявшись, продолжил он. — Ещё целый квартал для бывших военных, дома по льготным ценам, а особенно для Иностранного легиона. Я, кстати, тоже там служил. Дороги все каменные, видели? Даже в Париже не везде, а у нас вот так! В Бретани порядок, про воров и убийц забыли. А если кто где что, то мы, если честно, и приехать-то не успеваем. Приедем, а он уже висит на дереве с табличкой. И вся деревня кланяется: Фуке, Фуке. Лопочут на своём бретонском.

— А вы его — доставить, — с каким-то даже осуждением закончил Цейтлих. — Арестовать…

Аслан обвёл глазами кабинет и вздохнул.

— Это всё хорошо, — сказал он. — Но я должен его именно что арестовать и доставить. Где он сейчас? И мне нужно подкрепление. Человек пять, думаю, будет достаточно.

Капитан полиции смотрел на него как-то странно. Оценивающе.

— А если он будет сопротивляться?

Аслан пожал плечами и положил руку на рукоять сабли.

— А если он будет не один, а с собаками?

— Это служебная тайна, но…

— Отлично! — перебил его Цейтлих. — Просто отлично!

Эвакуатор нахмурился.

— То есть?

— Пойдёмте, — сказал капитан полиции, встал и жестом пригласил его за собой. Аслан, недоумевая, вышел за дверь и только хотел сказать что-нибудь едкое по этому поводу, как его сшибли с ног, да так, что он ещё пару шагов пролетел, прежде чем шлёпнуться о пол. Тут же на него навалилось несколько полицейских, прижали руки, саблю; через несколько секунд, несмотря на все его попытки, его обезоружили, скрутили, заковали в наручники и, регулярно угощая крепкими тычками, протащили волоком через коридор и закинули в клетку.

Аслан сел, потряс головой и огляделся. Кажется, его всё-таки вырубили, потому что ни оружия, ни документов, ни полицейских видно не было. Клетка была тройная, и его закинули в центральную секцию. Справа от Аслана сидел какой-то босой бородатый дед, одетый как бродячий монах: в серые просторные штаны и длинную рубашку, на груди у него висел большой деревянный крест. Дед не выказывал никакого интереса к событиям и задумчиво перебирал чётки. В левой клетке находился молодой паренёк весьма пронырливого вида, он, в отличие от деда-монаха, очень оживился и в данный момент всячески сигнализировал эвакуатору лицом и руками, пытаясь привлечь внимание.

— Ты кто? — спросил его парень. Аслан угрюмо посмотрел на него и не ответил.

— Парижский он, нехристь и сарацин, эвакуатором служит, прости господи, — внятно проговорил монах, не отрываясь от чёток. Аслан медленно повернул голову к осведомлённому деду. — Ох, язык мой враг мой.

— Ты… вы кто? — спросил Аслан.

— Корентин меня кличут, — охотно ответил дед. — А тебя Аслан, лев, стало быть, по-вашему. А вон тот придурок, прости господи, это Бюнэ.

— Сам ты, дед, придурок, — огрызнулся Бюнэ. — Эй, служивый. Ты чего с нашими голубями не поделил? Вроде ж вы одна масть, или что?

— Придурок и есть, — с сожалением сказал дед Корентин. — Ты, хорёк деревенский, даже эвакуатора, коий чудовищ борет, от полицейских, что от таких, как ты, засранцев мир избавляют, отличить не можешь. А туда же, во власть настопырился.

— Откуда вы меня знаете, уважаемый Корентин? — спросил Аслан.

— Ты, нехристь, мне не вычь, — невежливо сказал дед. — Я человек простой, и в числе единственном на этом свете пребываю, как господом нашим и заведено.

Аслан сообразил лишь через секунду.

— Откуда ты меня знаешь, почтенный старец? — спросил он.

— Мусульманская твоя душа, — вздохнул дед. — Не можете по-простому. Я, видишь, ли, пророк. Не ваш, который Мухаммад…

— Саллаллаху алейхи ва саллам, — пробормотал Аслан вполголоса.

— Во-во, — отозвался дед. — Именно что салам. А я обычный пророк, из местных.

— Свято-ой ещё, — с издевательской почтительностью сказал Бюнэ. — Бывший. А теперь, вишь, к чёрту оборотился.

— Кыш, заморыш, — сказал дед Корентин. — Святым альбо диавольским люди называют всё, что уразуметь не способны. А я ещё на понимание общественности надежды питаю.

Аслан выразительно оглядел его клетку. Старик мрачно покивал.

— Смейся, смейся, нехристь. Но сказано: стучи во все чужие двери, чтобы найти свою. Вот и стучу.

— Ты тоже, что ли, в гвардию пришёл поступать? — спросил Бюнэ у Аслана. В его голосе звучала лёгкая тревога. Аслан помотал головой. Парень сразу успокоился.

— А я в гвардию пойду, — мечтательно сказал он, лег на нары. — Ночку эту досижу, завтра меня выпустят, да и пойду записываться.

— Иди, иди, — сказал Корентин. — Там тебя ждут. С барабанами и штандартами. Где, говорят, Бюнэ, что ж задерживается наш герой. Уж не приняли его за покражу где, красивого?

— Штуцер дадут нарезной, — Бюнэ не слушал. — Форму. И пойду, стало быть, девок охмурять.

— Штуцер — это ты правильно, — сердечно поддакнул дед. — За триста шагов, при выучке должной, охмурить сможешь. Ну или по башке прикладом, на крайний, стало быть, случай. Если догонишь.

— Увянь, дед, — злобно сказал Бюнэ. — Встретишься мне на воле. Попляшешь. Я твоих чертей не боюсь.

— Я же тебе говорю, село ты непаханое…

— Не слы-шу! Не слы-шу! — заорал Бюнэ, закрыв уши ладонями. — А-а-а-а! У-у-у-у!

— Дурак, — с отчаянием сказал Корентин.

Из каморки охранников неторопливо, крутя здоровенной дубинкой, вышел толстый полицейский с каким-то плачущим выражением лица.

— Чего шумим? — неожиданно тонким голосом спросил он у Бюнэ. — Водички захотелось?

— Это я его разволновал, Жюль, — покаянно сказал Корентин. — Опять. Ты уж прости.

Толстяк Жюль с подозрением осмотрел всех троих.

— Ты, дед, его не тревожь более, — сказал он. — Тебя-то мы не тронем, а соседей твоих умоем. У нас тут не весёлый домишко.

И снова удалился в свою каморку.

— Молчу, молчу, — сокрушённо сказал вслед ему дед.

— Ты пророк, значит, — сказал Аслан. Слова, написанные круглым девичьим почерком, стояли перед его взором.