Гномон - Харкуэй Ник - Страница 46

— Но книги Дианы Хантер…

— Не такие, нет.

— Какие же они?

— Я могу пуститься в догадки, если вам угодно, — осторожно говорит Шенд. — Некоторые книги-призраки, как мне кажется, изначально были созданы или использованы преступными организациями для своих целей. В глобальном контексте в коробках, где якобы лежит такая книга, едет нечто другое, незаконное или даже опасное. Но с продажами в нашей стране, конечно, им пришлось бы туго. Другие становятся жертвой человеческой алчности. Есть литературные качества, которые привлекают кинозвезд и знаменитых режиссеров. Такие люди скупают весь тираж на корню, чтобы текст не прочли конкуренты, а потом, когда фильм сделан, а цена на первое издание взлетела до небес, они медленно и с большой помпой продают их, вновь получая прибыль от своего богатства и власти. Иногда в таких ситуациях съемки откладываются или отменяются, и все — книга канула в отверстую пасть Голливуда. Еще есть книги настолько ненавистные для, например, Возлюбленного союза баптистских библиотек, что они будут изо всех сил пытаться получить все экземпляры и уничтожить. В некоторых редких случаях они добиваются значительных успехов. Была одна детская книжка, в которую, по слухам, вписали настоящее магическое заклятие. Они полностью уничтожили английское издание. Очень печально: его иллюстрировала Джеки Моррис, — Шенд качает головой. — Такой вот культурный вандализм. Остается малая группа книг, включая романы Дианы Хантер, которые якобы существовали в реальности, но их никто не видел. По крайней мере я никогда не видел. О них ходят удивительные слухи, мистические байки сумасшедших и глупцов. То в книгах Хантер содержится зашифрованное послание, открывающее истинную природу всего Божьего творения. То они становятся физическим телом ангела, выраженного в тексте, создания настолько дивного и совершенного, что оно не может существовать иначе, как набор красивых слов, поэтому все отзывы на книги разительно отличаются. Быть может, в книгах скрывается сама Диана Хантер, записанная и бесконечно воспроизводимая ради достижения некоего литературного бессмертия. Она умерла, так что, наверное, в это стоит верить. Хотя, конечно, если дело обстоит так, следовало бы ожидать, что эти книги будут повсюду, дабы слова могли прочесть люди, а сама она вечно жила во вспышках сознаний по всему миру. В конце концов, стазис — не лучшая форма долголетия. Нужны ведь повторы, так? Воспроизведение. Для оживления и одухотворения. Может, в этом соль. План публикации требовал ее смерти. Вероятно, теперь все ее книги снова появятся в продаже. Кто знает? Возможно, из-за этого она и умерла. Может, она сама на то и рассчитывала. Конечно, если все книги вдруг всплывут на поверхность, не сомневайтесь, я их куплю. Хотите, позвоню вам, если такое случится? Или если я вдруг наткнусь на вполне обычный экземпляр и узнаю, что выставил себя только что глупым стариком?

Инспектор представляет себе такое завершение расследования, в котором ей приходится арестовать по подозрению в подстрекательстве груду малотиражных романов в жанре магического реализма, где якобы содержится человеческое сознание, и Нейт от всей души надеется, что версия мистера Шенда — ложная. Она уверена в этом, потому что сама мысль — полная чепуховина (кажется, старомодно-литературный язык Шенда к ней пристал), но не сбрасывает со счетов вероятность, что в книгах Дианы Хантер скрыта некая тайна. Так сотрудник Свидетеля должен подходить ко всему: если что-то происходит, нужно наблюдать и изучать. Конечно, возникает опасность рекурсивного расследования: убеждения в том, что отсутствие доказательств — само по себе доказательство подозрительной скрытности.

Только это не отсутствие доказательств. Если что-то и вправду происходит, доказательств обычно пруд пруди.

Предположим, книг Дианы Хантер на самом деле не существует, а она каким-то чудом сумела убедить весь мир, что они есть. Странный перформанс. Такое, наверное, можно было провернуть лет двадцать назад. Нейт бы не хотелось, чтобы это оказалось правдой. От мысли о том, что сами книги могут оказаться мифом, ей становится не по себе: выдуманные истории Дианы Хантер вторгаются в реальный мир, который должен быть куда более материальным и надежным. От мысли о том, что все они могут существовать лишь как издательские макеты или аннотации, хотя в голове Дианы Хантер содержится намного больше информации, волоски на шее становятся дыбом. Что-то. Что-то тут такое.

— А она писала об огне? Мотив пожара, пламени? Огненный хребет? Огненные судьи?

— Ого! Боже мой, нет. Ничего подобного я, кажется, не слыхал. Это детская книжка? Или специальное издание? Если первое, можно попробовать найти; чаще всего из рук создателя ускользают именно первые работы, а потом выбираются в большой мир. Хотя иногда наоборот — последние…

Шенд пожимает плечами: загадочные судьбы искусства.

Нейт объясняет, что это не название книги, просто словосочетание, и Шенд с сожалением качает головой: нет, увы, он не знает, что бы это могло значить. Он нервно поглядывает на нее, и инспектор понимает, что Шенд ждет ее реакции на рассказ о книгах-призраках и его личной теории заговора. Нейт улыбается неформальной улыбкой, призванной показать, что официальный разговор завершен. Она не настолько мелочна, чтобы стыдить романтика за бурную фантазию, поэтому просто говорит, что «Шенд и Компания» — очаровательный и элегантный магазин, как, впрочем, и его владелец. И благодарит за уделенное время.

Снаружи ее тоскливо ждет одинокий электрорикша. Стоит ей переступить порог, он срывается с места и катится с ней так решительно, что Нейт вздрагивает. Скрип тормозов, и Свидетель просит прощения за то, что напугал ее. Велюровое сиденье подогревается, и в дороге ее почти не трясет. Нейт решает, что нужно отложить запись допроса Хантер на завтра и хорошенько выспаться, наконец отдохнуть. Подъем по лестнице кажется бесконечным и отнимает остатки сил. Все тело болит. Нет, никакой работы сегодня. Просто выспаться.

История вновь начинается, как только она садится на кровать, и Нейт ныряет в нее так, словно весь день изнывала от жажды и лишь теперь нашла воду.

Другой набор цветов

Снаружи что-то полыхнуло — ярко, будто фейерверк. У меня болят уши, горят огнем, как давным-давно, когда мне было двадцать и я подхватил какую-то инфекцию, купаясь ночью. Оконное стекло идет складками и выгибается внутрь, словно мыльный пузырь. Я смотрю, как оно растягивается: долгая, бесконечная секунда, пока не доходит до некоего предела пластичности. Затем стекло кричит. Никогда прежде не слышал, как кричит стекло. В эту секунду я понимаю, что звук очень красивый, хоть и ужасно болезненный. В крике стекла есть нечто трансцендентное — плач любящих сердец, застывших в разных осколках, которые вот-вот полетят в разные стороны. Вопль так врезается мне в уши, что я его чувствую животом, потом вовсе теряю слух, а окно белеет: один из слоев обратился в порошок, принял на себя силу взрыва — как и должен был по задумке изобретателя. Не зря я на нее положился.

Кстати, мы все лежим на полу: я, моя внучка Энни и Колсон, волшебный эльф-рукодельник, который, похоже, стал ее любовником. Или не стал. Я смеюсь, потому что мы живы, потому что взрывостойкие стекла были моим капризом, приступом безумия при ремонте. Я отложил себе запас, когда мы их устанавливали на химическом заводе в Ройстоне, но в последнюю минуту заказчики внесли правки в план работ. Я сказал: «Заберу себе». И лично установил по всему дому с некоторой помощью друга-прораба. Когда он спросил зачем, я ответил: «Никогда не знаешь, когда будешь рад получить второй шанс».

Ну теперь-то знаю. Бомба явно не очень большая, но она бы наверняка нас всех погубила, если бы не стекла.

Я звоню в полицию, как положено старикам. По домашнему аналоговому телефону. Понятия не имею, работает он или нет, я ведь ничего не слышу. Интересно, я навсегда оглох? Еще интереснее, если враг — откуда у меня взялись такие враги? — сейчас пытается войти в дом. Тогда ему придется повозиться. Дверь у меня не тоньше стен.