Гномон - Харкуэй Ник - Страница 121

В реальном мире ты остаешься один с Камилем Жорданом, и, по большей части, это неплохо. Пока ты можешь кивать, улыбаться и забывать, что у других есть друзья и возлюбленные, а ты — курьез, это неплохо. Одиночество в наше время недооценивают, а ведь это — естественное состояние для ребенка, который становится мужчиной.

А потом однажды появилась Стелла.

— Завтра к нам приедет племянница профессора Космату, — сообщает куратор.

Курирует он преимущественно боевой дух студентов, а не их духовные терзания, но бывает по-всякому. Номинально они призваны поддерживать своих подопечных, но этот долг частенько вступает в противоречие с обязанностью защищать университет от диких выходок старшекурсников. Космату — фамилия Старушки, но на меня, конечно, производит впечатление только слово «племянница», потому что это подразумевает «девушка», и поскольку о ней упомянули при мне, вероятно, даже девушка моего возраста, хотя, учитывая возраст Старушки, она окажется еще одной недоступной дамой двадцати лет или старше. С другой стороны, кровное родство с женщиной, которая меня идеально поняла, — по крайней мере, интеллектуально, и эмоционально тоже — вызывает интерес. Здорово, что она придет в гости.

Не в гости. Она приедет учиться. Она похожа на тебя — продвинутая.

Продвинутая! И всего на год и неделю старше. Если бы беременность моей матери не оказалась проблемной на поздних сроках, так что потребовалось медицинское вмешательство, у нас день рождения был бы общий.

Я думаю о профессоре Космату, пытаюсь вообразить ее молодое отражение, худое и угловатое. Когда приезжает Стелла, оказывается, что она больше похожа на рисунок Дега с прической типа «взрыв на макаронной фабрике». Мы тут же начинаем ругаться по поводу имен, которые я присвоил разным математическим операциям, чьи формальные названия я узнал значительно позже. Лунные и ангелические числа — только начало. Она обозвала меня жлобом. Я ее — коровой. Атмосфера за обеденным столом профессора Космату взрывоопасная. Муж профессора, знаменитый пелопоннесский философ-телеолог, родители которого не постеснялись назвать сына Косма Косматос, удаляется с тарелкой к себе в кабинет, где погружается в созерцание профессионального женского волейбола по спутниковому телевидению. Вскоре к нему присоединяется и жена. Они оба искренне любят этот изящный вид спорта, но обычно не бросают ради него обед.

Мы со Стеллой обмениваемся полными ненависти взглядами над тарелкой с клефтико.

Через неделю мы говорим о задаче поиска классов сопряженности в группах кос, и я говорю нечто, что может показаться смешным, если посмотреть на нее с обеих сторон одновременно. Она целует меня в губы. Я чувствую вкус ментоловых сигарет и кока-колы. Я навеки принадлежу ей, она — мне.

— Вот так переплет… — говорил голос, и губы Стеллы исчезают, будто закрыл двери своего прежнего дома — навсегда.

— Переплё-от…

Очень странная акустика, гулкая и далекая одновременно, будто я оказался в огромном зале для игры в сквош. Когда открываю глаза, оставив Стеллу, я вижу человека, которого бы предпочел никогда больше не видеть. Это чрезвычайно сложная и нежеланная трансформация.

Николай Мегалос больше не красуется в научно-фантастической шапке. Она осталась в городе, а мы в глубинке, так что на нем белая рыбацкая рубаха и полотняные штаны. Может, все дело в похищении, но он мне уже не кажется таким забавным, как раньше. Он большой: мускулистый, внушительный, будто всю жизнь только и делал, что тягал сети или пахал землю, а не вещал о несуществующих вещах в гостиных за бокалом импортного вина. Бородатый, за распахнутым воротом рубахи бугрятся старые волосатые мышцы — так он меньше похож на греческого кузена отца Брауна, скорее на живое воплощение Гадеса.

Есть шанс, что вся эта история как-то связана с тем, что я недавно слил доброго патриарха и опустошил его счета, чтобы поправить дела других, менее заковыристых клиентов.

Задним умом я начинаю сомневаться, что это был лучший план.

— Переплет, — снова повторяет он для ясности.

Я не чувствую в его голосе сильной эмоции. То ли он готовится произнести долгую проповедь о прощении, то ли собирается меня до смерти избить. Не знаю, но в прощение от него я не очень верю. Христос сильно топит за прощение, и, если бы Мегалос вырядился в свои патриаршие тряпки, я бы слегка успокоился, но нет. Есть что-то осознанно-демонстративное в том, как он одет, некое утверждение в сандалиях, в грязных ногтях на пальцах ног, и мне нужно понять, в чем оно заключается. Стена явно не принадлежит христианскому монастырю, это что-то более древнее, полнокровное и кровавое. Сейчас Николай Мегалос будто позирует для картины «Старший размышляет», которая может относиться к любому году между основанием Афин и изобретением сотовой связи. Когда местные политики обращаются к деревенским идеалам, они не просто погружаются в древнее прошлое, но травят призраками националистов сопротивления в Белых горах Крита и прислушиваются к эротичному топоту сапог милитаризованной Греции. Это смягченный вариант предрассудков Косматоса, фашизм лайт-версии.

Его неподвижность меня тревожит. Сколько он просидел здесь, скрестив громадные лапы? Точно не меньше получаса. Похоже, он просто смотрел на меня, только на меня, ни на что больше, и ждал. Не изменил позу, когда я пришел в себя, никак не показал удовлетворения и вознагражденного долготерпения, когда заговорил.

— Знаешь, — продолжает Мегалос, — услышав про твою акулу, я ее не принял всерьез. Особенно когда поговорил с тобой, а ты оказался очевидно пропитан алчностью и ложью. Когда прочел твою историю в газете, я подумал, что могу пасть перед тобой на колени. Подумал, что ты стал аватарой живого божества, выброшенного из глубин океана времени, возвращенного к нам, как все мы вернемся. Но я был разочарован.

Он пожимает плечами, словно добавляет, мол, не только тобой.

— Но один банкир мало чем отличается от другого, а я мог себе позволить спекуляции. Я отдал тебе наши деньги, и мы обогатились. Хорошо. Но затем… затем я услышал шепот. У меня есть друзья, видишь ли, в самых разных местах, и этот шепоток мне принес один следователь из министерства финансов. Они были тобой очарованы. Ты знал, что случится. Заранее. Они думали, у тебя есть какие-то особые источники, но сколько? И такие разнообразные? Как ты смог собрать все кусочки в одном месте, как сложил из них цельную картину, а потом понял, что произойдет на пересечении всех этих течений? А когда они взялись за тебя, ничего не нашли. Никаких встреч, переписки, статистически значимых привычек и корреляций. Тогда он сказал мне: «Этот парень, Кириакос, который с акулой: она его сделала пророком!» Тогда я понял. Я очень поторопился. Божество явилось с тобой. Она ждала меня, а я показал себя маловером. Потом было слишком поздно. Ты принял ее дар и породил не изменение, а хаос. Ты поднимал деньги, а не революцию. Ты приносил деньги тем, у кого их было много. А мне? Мне ты не дал ничего. Дал отсутствие денег. Отсутствие власти, как я подумал. Тогда я тебя искренне ненавидел. И себя ненавидел. Во всем, что было для меня важно, я потерпел поражение.

Мегалос замечает мой страх и кивает. Я его правильно понял: нужно бояться.

— Знаешь, зачем мне были нужны эти деньги, Константин?

Я качаю головой.

— Я задумывал сотворить хаос. Я неустанно трудился — в Церкви и среди богачей; в профсоюзах и среди коммунистов, фашистов; терпел снисхождение и презрение всех этих иностранцев, чтобы они повели себя в нужный момент так, как мне было нужно… Я все подготовил к панике и беспорядку, все предательства и задержки, чтобы хватило времени. Недоставало лишь денег, чтобы дать толчок. Достаточно длинного рычага, понимаешь? Мне почти хватило. В будущем году или через два года я был бы готов превратить и маленький кризис в огромный. Но ныне ты сотворил даже больший хаос, чем я мог мечтать. Все мои хитроумные ловушки сработали, но их снесло волной, и все же — то, о чем я мечтал, было мне даровано. Джинн не вернулся обратно в бутылку, о мой Иерофант. Афины пылают, ибо хватит Греции разрываться.