Гномон - Харкуэй Ник - Страница 120

Я слышу вздох.

— Демон, — отвечаю я. — Я знаю, что ты здесь.

— Дженнаи, — возражает Всезнайка, — не демоны.

Павлинье оперение на его спине, кажется, стало ярче и богаче.

— Сгодишься и ты.

— Уж это определенно.

— Ты — невыносимый собеседник.

— Зато несу свет.

Из всех демонов именно мой обожает дешевые каламбуры.

— Вынуждена отказаться, — говорю я, указывая на огненную стену. — Изволь дать внятный совет.

Всезнайка по-птичьи подскакивает ко мне. Человеческая голова склоняется набок, словно птичья, потом в другую сторону. Я почти вижу, как из-под капюшона выглядывает клюв. Сейчас Всезнайка распавлинит перья.

— Тебе недостает права, — говорит он наконец. — Одной части не хватает. Аид покорен. Но педантичен. Следовательно, этот запрет основан на тех же правилах, что и власть Алкагеста. Код высечен в самом творении. Тебе нужны права, иначе не войдешь в портал. Цербер опробовал тебя и остался доволен. Твоя кровь оживляет землю и связывает меня. Ты назвала свое имя и поделилась памятью. Четыре подтверждения приняты, одно осталось: жертва не полна.

— Какая жертва?

— Ты шла в тени и образе божества, на твоем алтаре люди приносили жертвы. Богатство, время и сердце — все составляющие «Я». Это ты должна отдать, но не можешь.

Я не вложила пальцы в труп Сципиона.

Труп, который вновь лежит передо мной.

Обернувшись, я вижу двери Чертога Исиды, перегороженные пламенем.

Выбирай, женщина.

Убийство души и воскрешение твоего сына или жизнь чужого человека и погибель родной крови и плоти.

Выбирай.

В Откровении сказано, что однажды наступит конец времени, и небо свернется, как свиток, а истинная природа вещей будет явлена взору. Мне это предсказание всегда казалось зловещим. Не потому, что оно значит для будущего, — все смертное по определению конечно, но потому, что оно говорит о настоящем. Подразумевается, что мы ничего не знаем об истинной природе, но нас будут судить за наши решения, могут даже обречь на вечное проклятие. Мы живем в обмане и должны построить настолько честный мир, насколько сможем, но наши усилия обречены, и в конце концов ложь придется сдирать, слой за слоем, пока не покажется изначальный космос, который и был от начала времен. Что могли бы мы сделать иначе, если бы его видели? Божественное провидение соткано из обмана, в нем грезы укрыты грезами. Как узнать наверняка (даже увидев нечто в последний день мира), что мы добрались до центра луковицы? Как узнать реальное, когда нам показали ложность каждой секунды прожитой жизни? Если вера — спасение, может, надо выбрать ложь и любить ее до самой смерти? Значит ли это, что, если всем сердцем принять свой круг ада, он станет раем? Почему бы нет, если все, что мы совершаем, в любом случае обречено? Может, мне следует желать поселиться в теле умирающего сына болезнью. Так я, по крайней мере, буду с ним в этот миг, я ведь об этом мечтала. Острая бритва для души — вот что такое рай.

Выбирай.

Неужели я рабыня Онейров, богов грез и снов? Нет. Я выбираю то, что полагаю ближе всего к правде. Я выбираю память.

В руки твои отдаюсь, Мнемозина, и молю тебя показать самый благий свой лик. Мнемозина, Матерь Мария, Матерь Исида. Вашими престолами заклинаю вас и нашей общей женской природой. Вашими сыновьями заклинаю и молю вас и вашей любовью. Вашими сыновьями и моим. Ради Августина. Ради Сципиона. Ради Адеодата. Простите меня. Помогите мне.

Помогите мне.

Говорят, магия — это призывание имен, и я знаю лишь одно другое имя для колдовства. Если бы я верила, было бы лучше, но я не верю. Да и с чего бы? Я растратила свой запас веры и ничего не увидела, чтобы он вновь наполнился. И потому:

Ради меня. Только один раз — ради меня?

Кто же я тогда?

Я — это я. Всегда.

Я выбираю своего сына, вгоняю руку в локоть трупа Сципиона, даю пальцам нащупать ту тайную часть, которая мне нужна.

Это моя душа.

На равнине Эреба, в царстве Гадеса, на берегу горящей и вездесущей огненной реки, я обрела нежеланный гнозис: познание и разговор с собой. Открывается дверь во Флегетоне.

Всезнайка исчез, и я прохожу сквозь стену.

Двери в мире

— Сколько теперь?

— Сорок семь минут.

Невозможно узнать, сколько времени прошло в нижнем мире. И спрашивать глупо, это ведь выдумка. Сорок семь минут. Значит, память встроилась. Можно смотреть ее как свою собственную.

Двери в мире. Проходить через стены и врата огня, огня вездесущего. Мир подо всем, как подземелье, как субстрат.

Будто ингредиенты в котел.

Афинаида взламывает оперативный уровень мироздания.

Только с зубами

Ехал грека через реку, сам в мешке, а мешок в багажнике. Должен признаться, это совсем непохоже на шикарную жизнь. Скорее напоминает очень жестокую сказку Доктора Сьюза.

Ходят слухи о людях, настолько богатых, пресыщенных и безмозглых, что они нанимают других людей, чтобы их похитили вот так, прямо из офиса, уволокли на недельку на Мальдивы — без начальственной блютусной гарнитуры, телефонов и прочей сверхсрочной деловой чепухи. Всё потому, что у них настолько нет власти над своей невероятно роскошной жизнью, что они не могут даже устроить себе выходной, и платят, чтобы их заставили.

Серьезно: научитесь включать на телефоне режим «Не беспокоить». Развивайте самоконтроль, желания какие-нибудь, положительные привычки, да? Потому что прямо сейчас, когда у меня голова болтается на заднем сиденье водительской кабины, а кожзам то ли царапает, то ли липнет к коже там, где мешок сползает, я с радостью готов сообщить, сэр или мадам, со всеми вашими многочисленными вариантами и безопасным окружением, что если вы думаете, что похищение — это в чем-то круто, то вы — совсем дерьмо.

Кроме аромата просроченного сэндвича в коробке-холодильнике, я чувствую запах ветивера, пива и носков. Девушка, которая не Стелла, душится теми же духами, что она, а мужики, которые рядом с ней, наплевательски относятся к гигиене ног.

Нужно было нанять охрану. С того самого момента, как я понял, что делаю, с первого раза, когда увидел акулу в цифрах на катодно-лучевом экране. Я сейчас должен сидеть в пуленепробиваемой машине из тех, что могут «Хаммер» расквасить как яйцо всмятку. На переднем сиденье должны сидеть два парня с именами типа Стив и Варислав, чтобы у обоих был характерный среднеатлантический говор, по которому сразу понятно, что английский они учили в Словакии, и загрубевшая кожа на руках, по которой сразу понятно, чему еще они выучились. В машине должны быть пулеметы, ракеты, внутренний запас кислорода и широкоформатный телевизор. И гребаный шест для стриптизерши!

А я вместо этого изображаю позавчерашнее суфле и думаю о своей умершей бывшей девушке, потому что эта девушка, похожая на нее, на самом деле, наверное, квазирелигиозная фашистка — надела мне на голову мешок.

Я поворачиваю голову, там что-то на ткани, какое-то влажное пятно эфира, липнет к лицу, как поцелуй, или погружение, или полное солнечное затмение, которое происходит лишь во мне. Я вижу белые зубы, очень большие белые зубы, и чувствую, с какой силой они смыкаются, но я к ним уже настолько привык, что вышло почти по-домашнему. Если только они не настоящие. Это был бы номер, да?

Черт, надеюсь, я теряю сознание, а не жизнь.

Не очень весело быть толстым мальчиком в мире стройных атлетов и совершенных женщин постарше. В мечтаниях, конечно, встречаешь девушку, и она особенная, и ты это знаешь, так что тренируешься. Идешь в футбольную команду, бегаешь. Ну, как в фильме «Рокки». Лупишь грушу, учишься, и скоро ты уже мальчик-каратека, длиннорукий и длинноногий, и уже видно, какой будет мужчина. И тут тебе везет. Особенная девушка решает, что нужно обучить этого мальчика таинствам секса. Занимается с тобой любовью, учит тебя. Ты влюбляешься, потом разлюбляешься, и вы расстаетесь. Такое взросление, каким оно никогда не бывает, — без страха и эмоциональных катастроф.