Лиса в курятнике - Демина Карина - Страница 85

— А ты?

— А я… я и глянул на нее… другим взглядом, знаешь? Просто почуял, что уже и сам взять ее хочу…

— Менталистка?

— Еще какая… прямого внушения береглась, понимала, что и у меня кровь хорошая, амулеты тоже не самого дрянного свойства. Если б я спокойный был, то и не заметил, а когда нервы что огонь… Сам понимаешь.

Да уж, хуже нет, чем воздействовать на человека, который в беспокойстве пребывает. И прямым-то нажимом не всегда заломать выходит, не говоря уже о слабом мягком влиянии. Этакое скатится, что вода с гусиных перьев.

— А она знай плетет себе. И такое спокойствие вдруг на душе наступило. Она шепчет, что там, на другом берегу, точно деревня есть, которая с храмом, что и священник быть должен, что поженимся. А если и не будет, то достаточно старшего по званию попросить. Мол, он право имеет связать двух влюбленных.

Больно ему было, видать, и боль эта не откипела, не отгорела, если кривится да за сердце свое хватается. Должно быть, после этакого предательства Стрежницкий и переменился окончательно, переставши в женщинах людей видеть, потому и с легкостью соглашался на дела, которые иные полагали бесчестьем.

Димитрий вздохнул.

Придется ходатайствовать, чтобы отпустили его. Только куда он, к работе привыкший, что старый гончак к звуку трубы, денется? Запьет и сдохнет от тоски?

— И главное, я будто бы… знаешь, такое вот ощущение, что пополам разломило. Одна моя часть радовалась, а другая… прозрела, не иначе?

Вот и результат несвоевременного вмешательства.

— Я увидел вдруг, как она на меня смотрит. Этак снисходительно и с легкою брезгливостью. И еще с раздражением, небось полагала, что я сразу подчиниться должен. И бешенство меня накрыло такое, что и сказать страшно. Помню, взял ее за шею и тряхнул… те люди… я ж их знал. Они ж не просто так… я своих берег, никогда не кидал в бой без особой нужды. И мы годами вместе шли… но тогда… понимаешь, если б она заплакала или стала говорить, что мол, ошибся, попутал, она бы могла вывернуться. Я ж с бабами не воевал… и своим обижать сильно не велел. Нет, лгать не стану, мои люди не монахи, всякого бывало, и насильничали, и грабили. Убивали порой… чаще сослепу, но чтоб измываться, как иные, того не было…

Может, в монастырь его какой отправить — на послушание?

Святозару вон помогло изрядно, глядишь, и Стрежницкий душой прозреет, проникнется светом Божьим да и простит себя, давешнего.

— А она зашипела и с ножом отбиваться. Мои-то люди ученые, мигом скрутили. Вот тут-то ее и прорвало… много о себе услышал.

И сомнительно, чтобы среди многого этого была хотя бы толика приятности.

— Вот я и велел ее вздернуть… погорячился, конечно, надо было бы переправить все ж Вышняте, пусть бы разбирались. Мне так и сказали после, мол, погорячился…

Он вздохнул и глаза открыл.

— Это верно… — Димитрий поднялся и подошел к кукле. Стало быть, не первая попавшаяся девица… стало быть, специально для Стрежницкого готовили. Надо будет велеть, чтобы мастера отыскали. Навряд ли подобных умельцев много, хотя в университете вон целое отделение юных живописцев со скульпторами вместе. Поднеси такому карточку, а с нею и десяток золотых, глядишь, и расстараются, вопросов лишних не задавая.

Вот пусть со скульпторов и начнут.

И дуэль эта… она и вправду неслучайна. Но… почему? Что в Стрежницком такого… или…

— Девку твою кто с ветки снимал?

Он задумался и плечом так дернул, признался:

— Я.

— Мертвая была?

— Мертвая.

— Точно?

Он губу пожевал.

— Два дня висела… ей вороны глаза выклевали.

То есть ожить вряд ли смогла. Но вот…

— Как, говоришь, звали-то?

ГЛАВА 44

Письмо от Соломона Вихстаховича Лизавета перечитала дважды. И трижды. И четырежды. И даже над свечкою подержала в тайной надежде, что буковки возьмут да исчезнут, а вместо их появятся другие, настоящие. Но ничегошеньки не добилась, только бумага пожелтела слегка.

Погано получалось.

Вот как так можно?!

Ага, обозревателем, мать его…

Лизавета выругалась, позабывши, что девицам приличным оно не пристало.

Ничего.

Две тысячи… две тысячи — это не просто много, это много больше, чем Лизавета рассчитывала, ввязываясь в эту авантюру.

Дядюшка, как же…

И вот что ей делать?

— …И третьего дня исчезла Марьяна Кобыльцова, девица подлого сословия, нанятая кухонною помощницей. — Докладчик замолчал и потянулся к стакану. — Кухарка сказала, что отправила ее за маслом, но та не вернулась, а вместе с нею исчезла и голова масла, три окорока и две фазаньи тушки…

— Кухарку потряси, — велел Димитрий, — небось сама и взяла.

Первецов кивнул.

Хороший паренек, старательный весьма. Еще пару лет, глядишь, и до чинов дослужится, приобретет должную степенность, без которой в империи чин не чин, но так, сотрясание воздуха. И говорить станет иначе, медленней и тише, тем самым важность собственную подчеркивая.

— Значит, без малого полторы дюжины? За последние две недели? И никто не всполошился? — Димитрий заложил руки за спину, ибо возникло нехорошее такое желание схватить Первецова за шиворот и тряхнуть от души.

Он же ж поставлен был слуг блюсти.

Неужели в журналы и не заглядывал? Так и есть, не заглядывал, небось с камер-фурьерами чаевничал, а те и рады, им лишнее внимание к делам внутренним без надобности. Вот и докладывали, что будто бы все в порядке…

Оно и в порядке.

Подумаешь, девка пропала. Может, сбегла с полюбовником. Девок во дворце полно, одна ушла, другая придет. Главное, чтоб столовое серебро блестело, сияли решетки каминные с паркетами, да пыли на фарфоре не наблюдалось.

Остальное — мелочи.

Димитрий заставил себя разжать кулаки.

На Первецова злиться бессмысленно. Ему, как и прочим, задачу доводить надобно точно, полно, каждый моментец оговаривая. А сейчас вон, уши оттопыренные горят и на чиновничьей лысинке, которая уже проглядывала сквозь кудри, предрекая карьеру солидную, пот проступил.

— И что было сделано?

Первецов стыдливо потупился, папочку со списком к груди прижимая.

— Хоть по домам отправили кого, выяснили? Может, и вправду ушли?

В том Димитрий сомневался. Попасть во дворец непросто, сюда со стороны людей не берут, а коль попал, то и радуйся. Небось платят с душой и вовремя, на праздники одаривают, а захочешь уйти, так и рекомендацию выдадут, как положено, с печатью.

— Немедля распоряжусь! — бодро воскликнул Первецов и каблуками щелкнул.