Лиса в курятнике - Демина Карина - Страница 84

Нынешний… Димитрий поднял руку.

Опустил.

— Ваше отравление лишь спровоцировало кризис, который назревал давно. Вы были поразительно беспечны…

Рука держалась.

И главное, даже пальчики сделали такие, которые шевелятся.

Перчатки надели, пусть и ношеные, но из кожи отменного качества. Надо будет поискать чьи… А вот одежа явно свежая. И мылом дегтярным пахнет.

Димитрий понюхал, убеждаясь, что не ошибся. Как есть пахнет… и шита… перешита. Вон штаны в поясе черной ниткой прихвачены, чтоб не свалились, а рубаха к ним и вовсе пришита, чтоб не выбилась. Вот ленточка на шее повязана с любовью.

— И если не сейчас, то в ближайшем времени ваше тело отплатило бы вам за подобную беспечность.

— Я понял, — буркнул Стрежницкий.

— Сидите смирно. Ничего вы не поняли. Думаете, я тут только говорить горазд? А я на своем веку навидался… живет вот такой, как вы, живет, горя не знает… а после — раз, и остановилось сердечко. Или сосудик в голове лопнул. И бывает, что покойником сделался, а бывает, что вроде и живой, и дышит, да только ни пальчиком пошевелить не способный, ни слова сказать, чтобы внятно. Хотите так?

— Нет.

— Вот и правильно, а потому… капли пейте, и я за вами самолично прослежу, раз уж вы князю так дороги. Посидите еще с четверть часа, а после — в постель… и приставлю к вам ученичка своего, пусть приглянет…

— Не надо!

— Надо!

А лицо восковое и леплено весьма мастерски. Ишь ты, будто портрет настоящий… помнится, обращались как-то с просьбою изготовить членов императорского семейства в восковых фигурах, дабы любой подданный мог лицезреть…

Тому затейнику отказали.

Подданные пусть статуи лицезрят или портреты, которые в каждом присутственном месте положены. А восковые фигуры — сие баловство и едва ли не крамола.

— Это Марена, — сказал Стрежницкий, когда за целителем закрылась дверь. Он воровато огляделся и потрогал-таки глаз.

— По рукам дать? — Димитрий отступил от болвана. Издали девица казалась донельзя натуральной, разве что бледноватой слегка.

— Не надо…

— Рассказывай.

— Да рассказывать нечего особо. — Стрежницкий поморщился и грудь потер, жалуясь: — Вот жил… все нормально было, ничего не болело. А этого послушал, так теперь стариком себя чувствую.

— Не ной.

— Я не ною… я ж тогда… ну, после того, как меня подстрелили и закопали, злым стал. Выбрался. Отрядец сколотил. Начал охотиться. Сперва просто так, чтобы за батьку отомстить. Ну и матушка у меня там жила, хотелось, чтобы спокойно, чтобы не добралась до нее никакая мразь. Сам понимаешь, кому война, а кому мать родна… потом уж ко мне шли… под руку мою и вообще… слушок пронесся, что бунтовщиков прижали. Про императора, который вернулся, и все такое… Тогда уж и на меня вышли. Предложили: или присягаю и служу, или буду дальше смутьяном. Я ж не смутьян. Я даже обрадовался. Выходит, что я не просто так лютовал, а во имя идеи.

Кривоватая усмешка его была уродлива, как и он сам. Лицо, рассеченное, перекошенное, с черным пятном выбитого глаза, прежним не станет.

— Тогда-то нам и сказали, куда выдвигаться и чего делать. В общем-то, ничего нового. Охотились. Вырезали патрули бунтовщиков, когда и целые отряды. Шли лесами. Грабили обозы. Устраивали налеты, когда было куда… кого вешали, кого топили. Рутина.

Стрежницкий прикрыл глаза. Из-под века поползла желтая ниточка то ли гноя, то ли зелья целительского. А и вправду, ему бы покоя, но нет… молодым гляделся, спроси — никто и не даст больше тридцати лет, как и прочим, кого той войной опалило.

— Я уже и сказать не могу, как и когда она к нам прибилась. То ли подобрал кто, то ли сама пришла. Она была… своя? Пожалуй что… Никому и в голову не пришло проверять. Появилась и появилась… Лисица… это она так себя назвала.

Лиса.

Лисавета.

Рыжая с любопытным носом, которая сидит, но усидит ли? И надобно послать кого, чтобы приглядел. А еще… императрица не откажет, и лучше, если сие от нее будет исходить.

Нельзя оставлять конкурсанток без присмотра.

— Знаешь… я тогда влюбился. То есть до войны еще я вроде бы как в дочку соседа нашего влюбленный был. И даже дважды потанцевать успел с нею… их поместье сожгли, а ее… Мне было за кого мстить.

Пусть подготовят фрейлинские покои, которые старые и закрытые. Ничего, что там обои слегка повыцвели, переживут. Главное, что жить девицам придется вместе, будут приглядывать друг за другом.

— И я замерз будто… едешь куда-то… бьешься… когда бьешься — еще живой, а после опять все одно. Что ешь? Где спишь? С кем ты, и вообще… Она сама ко мне пришла. И заговорила. Про звезды стала рассказывать, про отца. У них в поместье эта… обсерватория была.

Надо же.

А вот это любопытно. Не самое простое увлечение, если подумать.

— Она все созвездия знала. Меня учила. Мы… не подумай, что сразу спать стали. Я бы вообще, наверное, не решился, когда б сама не пришла. А потом еще сказала, что на войне все иначе. Ее правда. Я вдруг ожил и понял, насколько зазря тратил время… влюбился, да… по настоящему. А может, просто иначе?

И приставить нянек из числа матушкиных доверенных.

Только тоже повод нужен, а то подымут вой о недоверии… И с самого начала надобно было. Так нет, решили скандалов избежать.

— Полгода… весна. Я ей кольцо подарил. Она согласилась… помню, счастливый был… подумал, что, как церквушку с живым священником встречу, так и поженимся сразу. Только вот наши разъезды стали в засады попадать частенько. А один раз так и вовсе полную сотню вырезали. Я ж вместе всех не держал, неудобно, когда в одном месте много народу, разом обрастать начинают барахлишком, жирком. И вот уже не вояки, а так, сброд поместный. Разделил на сотни. В каждой голову назначил… да в общем… оно, конечно, могло быть, что и навел кто, только…

Стрежницкий приподнялся.

— Куда?!

— Лечь хочу… что? Я старик древний… вот помираю, можно сказать.

— Помирать тебе дозволения не было.

— А я самовольно, — голос его стал брюзглив, будто и вправду состарился он вдруг и разом. — Я магов ставил. Я сам тропы вел, а после путал их. Болота везде, топкие, злые… Там без проводника не пройдешь, а уж когда оно заморочено, то и проводник не поможет. Не могли они до стоянки добраться, понимаешь?

На кровать он лег, поерзал и глаза закрыл.

— Уже помираешь?

— Готовлюсь.

— Тогда не отвлекаю…

— Я сразу понял, что из своих кто-то навел, да не просто навел, а дорогу открыл, провел ею… там же след в след местами надо было…

— Она?

— Сказала, что хотела меня подтолкнуть к решительным действиям, что велено ей было, а то мы сидели, ждали. Надеялась, что сорвусь от злости, кинусь мстить, там-то и повяжут… Правда, думаю, что солгала, паскуда. Если б я нужен был, к нашему стойбищу и привела бы… а так… ослабляла потихоньку. Люди ж не трава, на ветках не растут…

— Как вычислил?

— Да… по дурости. По ревности, вернее. Кто-то из малых ляпнул, что я от этой паскуды голову вовсе потерял, а она в деревне с полюбовником милуется. Я этому идиоту все ребра переломал, только… слово — не воробей. Она и вправду исчезала. В деревню, да, не скрывала… мол, у нее там родственники… сестрица двоюродная с дитем. В лагерь не заберешь, куда детям на болота, когда и взрослые не выдерживали. Вот и возила им что могла. Я как-то напросился, так познакомила. Сестрица обыкновенная, а дите как дите — младенчик совсем. Я и успокоился, пока этот… Засели его слова в голове.

Стрежницкий опять поерзал.

— Не помирается?

— Кровать жестковата.

— Прикажу — перину заменят.

— И пахнет нехорошо…

— Это мазь.

— Вот почему у целителей или гадость редкостная, или воняет?

— А кто ж знает то? — Димитрий, как и полагается скорбному родственнику — ладно, пусть не совсем родственнику, но лицу определенно имеющему интерес в происходящем, — устроился в креслице. И рученьки сложил. — Не умеют они по-другому.

— В общем… начало крутиться… еды она с собой носит, денег берет… но сестрице ли? И только ли ей? Я и уговаривал себя верить, и не мог… тем паче, она со мною ездить перестала. Как я в разъезд, так она в деревню. Сперва-то я даже радовался, что не заденем. Поставил людишек своих приглядывать. Не за ней, само собой, за деревенькой этой. Большие Гнили называлась… чтоб не пожгли, и вообще… хотя на редкость поганое, глухое место. Ее отыскать средь болот надо было постараться. Так вот… сказал ей, что ухожу деньков на семь, что надобно на другой край выбраться, встретиться… Тут-то она и начала со мною проситься, мол, засиделась и все такое… ластиться, спрашивать, с кем встречаюсь и когда…