Леди чародейка (СИ) - Герцен Кармаль - Страница 14

Я сидела, неотрывно наблюдая через маленькое оконце за ночным городом-древом. Прохожих было немало, они гуляли, окруженные светлячками, танцующими в теплом воздухе. Мои мысли вновь вернулись к Алистеру Морэ – я гадала, что могло заставить его, такого заботливого и любящего отца, бросить дочь и войти в зеркало? Кто-то или что-то…

Мои размышления прервал рык Сэмвеля. Он в ярости сорвал холст с мольберта и гневно уставился на меня:

– Кто ты такая? Почему ничего не выходит?

В его тоне я легко различила не только всепоглощающую ярость – но и отчаяние. Ничего не понимая, я вскочила со скамьи и отступила назад.

– Чего вы от меня хотите? – осведомилась я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Ты получаешься… другой, – выдавил Сэмвель. Он подался вперед и закрыл лицо руками. Совладав с собой, выпрямился, испепеляя меня взглядом. – Это какая-то защитная магия? – взгляд его метнулся к мешочку на поясе, где лежало хрустальное сердце Дайаны.

Я сглотнула, машинально коснувшись его, словно защищая. И вдруг вспомнила слова Хрустальной принцессы, что ее слеза станет моим оберегом. Слеза, заключенная под крышку часов мистера Морэ.

Гнев Сэмвеля набирал обороты. Я ясно читала по его лицу, что он готов броситься ко мне и сорвать мешочек с пояса, думая, что он таит в себе угрозу. Но я не могла позволить ему этого сделать. Если хрустальное сердце разобьется… Дайана может никогда не вернуться в мир живых.

Вот только проблема заключалась в том, что Сэмвель загораживал мне путь к выходу. Мимо него не проскочить, а оконца слишком маленькие для меня. Оставалась только дверь за моей спиной, но куда она вела, я не знала.

– Послушайте, я не знаю, о какой магии вы говорите! Вы хотели меня нарисовать – вы это сделали. Я не возьму с вас плату, но вы позволите мне уйти!

– Ты не понимаешь! – в отчаянии воскликнул Сэмвель. – Мне нужно запечатлеть твое лицо, запечатлеть по-настоящему! Это цена, которую я обязан заплатить. Но мольберт почему-то тебя отторгает! – Он все больше походил на помешанного или человека в бреду, и казался все более отталкивающим. – Сегодняшняя ночь – последний отпущенный мне срок, и если мольберт не получит свою дань, я… я не знаю, что тогда случится. Но определенно, случится что-то страшное.

– Так, подождите… – Осознание, что хозяин дома не торопится на меня нападать, вернуло мне душевное равновесие. Я решила воспользоваться переменой в настроении Сэмвеля и попытаться выяснить – что же, собственно, здесь происходит? – Мольберту нужно… что? Я? Моя… боже, моя душа?

– Не душа, личность. Уникальность. – Сэмвель прикрыл на мгновение глаза. Сказал с жаром: – Только подумай, какие это тебе даст преимущества!

– И какие же? – подозрительно спросила я.

– Ты сможешь стать почти невидимой – твое лицо, утратившее индивидуальность, для всех остальных будет незапоминающимся. Ты сможешь стать лучшей разбойницей, проникать туда, куда всем остальным проникнуть невозможно, делать все, что заблагорассудится – и никто не осудит, потому что не запомнит тебя.

– Мне это не нужно. Я хочу… чтобы меня видели, – сказала я, вдруг подумав об Алистере Морэ.

– Ко мне обращались люди со всего света, – будто бы и не слыша меня, продолжал Сэмвель. – Я давал им свободу, взамен забирая лишь такую мелочь, как черты лица.

– Только я на подобное не соглашалась!

Художник заломил кисти, с мольбой глядя на меня.

– Ко мне давно уже никто не обращался, а мольберт… требует свою плату. Я чувствую, как он голоден! Когда я заключал сделку с Ламьель, я не знал, к чему это приведет. – Голос его упал до едва слышного шепота. – Я лишь хотел творить, хотел писать картины, будоражащие сознание, я хотел, чтобы обо мне говорили, как о великом мастере…

Ламьель… Я вздрогнула – не ожидала так скоро вновь услышать ее имя.

– Я в ваши с колдуньей игры ввязываться не буду, – твердо заявила я. – Просто дайте мне уйти.

Разумеется, я не собиралась спускать все Сэмвелю с рук. Если я уйду, он кинется на поиски новой жертвы. Но я была уверена, что в городе-древе найдется много желающих уничтожить зачарованный мольберт – если, конечно, это вообще возможно. Что-то подсказывало мне – даже если так, сделать это будет весьма непросто.

Но для того, чтобы предупредить жителей города об опасности, мне нужно сначала выбраться из дома помешанного на величии художника.

– Я не могу, – простонал Сэмвель. – Прости, но мне придется тебя нарисовать.

И бросился ко мне. Ожидая подобного, я молниеносно коснулась двери за спиной. Ветви расплелись. Отскочив в сторону, я почти упала назад и повторным прикосновением закрыла дверь. Но надолго ли?

Не думая, не рассуждая, я сорвала часы мистера Морэ с руки и дрожащими от бушующего в крови адреналина открыла золотую крышку. В душе теплилась надежда, что если слеза-оберег помогла мне противостоять чарам мольберта, то она поможет мне и оставить дверь закрытой.

Слеза наконец оказалась в моих руках – они так тряслись, что я едва не выронила ее на пол. Застонала от отчаяния, когда увидела, как ветки расплетаются снова, и в просвете показывается разъяренное лицо Сэмвеля. Я ударила наобум, не сложив руку в кулак, а, наоборот, выпустив довольно длинные ногти. Расцарапала щеку художника, заставив его с яростным криком отшатнуться, и выиграла тем самым несколько драгоценных секунд. Прикоснулась хрустальной слезой к ветвям и судорожно зашептала: «Закройтесь, пожалуйста, закройтесь!»

Не знаю, подействовали ли мои слова или оберег знал, какая мне грозит опасность и как меня от нее защитить, но ветки исполинского дерева сплелись снова… и стали хрустальными. Я радовалась недолго – стоило мне вспомнить разлетевшуюся на осколки ставшее хрустальным тело Дайаны, и по коже пробежал холодок.

Сэмвель словно прочел мои мысли – с той стороны двери послышался звонкий удар. Он бил по ней чем-то, стремясь сокрушить преграду и добраться до меня: мольберт требовал свою чудовищную плату. Но я… я больше ничего не могла поделать.

Пятясь, я отошла в дальний конец комнаты. При моем приближении ожили дремавшие среди ветвей светлячки, и пространство озарилось мягким золотисто-зеленоватым светом. Чувствуя, как мое сердце бьется в унисон с неистовыми ударами Сэмвеля по хрустальной двери, я прошла вглубь комнаты. По стенам были развешаны картины в простых деревянных рамах. Пейзажи, портреты, написанные Сэмвелем до злополучной сделки с Ламьель. Да, в них не было столько жизни, да, они были не так очаровывающе прекрасны, да, они казались милыми, но посредственными, но… стоил ли обретенный дар такой цены?

Я села на ветвистый пол, не заботясь о сохранности платья, и устало прислонилась к ветвистой же стене. Я могла бы позвать на помощь, если бы в этой комнате были окна, а так… мне оставалось только ждать.

И я дождалась – тишину разорвал отчаянный крик. Кричал Сэмвель. Сердце забилось в горле, я вскочила на ноги, напряженно вслушиваясь. А потом, не выдержав, зажала ладонями уши…

Он еще долго кричал, пока совсем не охрип и не обессилил. В доме вновь воцарилась тишина. Я подождала еще немного и направилась к двери. Вынула слезу из ее центра, и дверь открылась. В порыве благодарности я поцеловала оберег и бережно вложила его в своеобразную золотую шкатулку. Вновь обмотала часы вокруг запястья и только после этого опасливо вошла в зал.

Открывшаяся мне картина была ужасающей, но в какой-то мере ожидаемой – мольберт захватил своего должника в плен. Запястья Сэмвеля оказались нанизаны на причудливо изогнутые рожки вверху мольберта. Кровь стекала вниз, смешиваясь с пятнами и брызгами краски с опрокинутой палитры. Его лицо перенеслось на холст и казалось невозможно живым… и настоящим. А его настоящее лицо…

Наблюдать это было ужаснее всего – я видела перед собой не человека, а лишь его блеклое подобие. Манекена, лишенного каких бы то ни было черт, наспех сделанную куклу. Я догадывалась, что вижу его таковым только благодаря развеивающему чары оберегу, а остальные, быть может, видят лица проклятых мольбертом прежними, но никак не могут запечатлить в памяти, не могут их запомнить. Как и говорил Сэмвель, для всех остальных они почти невидимки.