Люди сумрака (СИ) - Герцен Кармаль - Страница 25

У меня появилась привычка наблюдать за знакомыми, друзьями и бывшими одноклассниками через призму Сумрачного города. Как они обмениваются шуточками на уроках, устраивают первые вечеринки или веселятся на школьном балу. Я с горечью понимала, что все это могло быть моим… но не стало. Родители, увидевшие во мне монстра, одержимую, мою судьбу решили за меня.

Чаще, чем за другими, я наблюдала за Алом. Ему уже исполнилось семнадцать, он возмужал, вымахал, почти сравнявшись ростом со своим отцом. Девчонки со школы все чаще исподтишка бросали на моего приятеля заинтересованные взгляды. Те, кто посмелее — приглашали попить кофе после уроков или съездить в кино. Меня удивляло, что Ал до сих пор ни с кем не встречался — на него, общительного и любящего находиться в центре внимания, это было совершенно не похоже.

Однажды, навестив Ала в доме его родителей, я стала свидетельницей удивительной картины. Он сидел на кровати, зажав в руках фото и неотрывно на него глядел. Глаза Ала влажно поблескивали. Я встала рядом, ненароком коснувшись бедром его руки. Удивленно приоткрыла рот.

На фотографии была я.

Этот снимок сделала мама Ала три года назад — за год до моего «исчезновения». Я вызвалась помочь им в саду, желая хоть как-то отблагодарить за чудесный сливовый пирог, которым меня накормили. Неумело полола сорняки, подсматривая, как это делал Ал. Потом нам обоим это наскучило и мы принялись дурачиться, поливая друг друга из шланга. Фото запечатлело нас в мокрой одежде и с перемазанными землей руками. Мы широко улыбались. Щурясь от яркого солнечного света, Ал прикрыл один глаз, из-за чего его лицо приобрело лукавое выражение.

За первой фотографией пряталась и другая — со дня его рождения. На ней мне было лет одиннадцать. В светлом платье до колен, перевязанном атласным бантом на талии, ободком с бантиком на шее и светлыми волосами, закрученными в тугие локоны, я походила на куколку. Симпатичную, надо признать.

Меня захлестнула нежность. Ал так смотрел на мои фото… Он до сих пор тосковал. Прошло два года, но он по-прежнему за меня переживал. Быть может, даже надеялся, что я однажды вернусь.

Мне вдруг стало неловко. Ал не знал, что за ним наблюдают и вряд ли бы хотел, чтобы его застали в минуту слабости. Поэтому я просто вышла, по привычке закрыв за собой дверь.

Лили-Белле было скучно наблюдать за совершенно чужими ей людьми, и она все никак не могла понять, чем это так меня привлекает. Всякий раз, когда я объявляла, что направляюсь в школу, подруга кривила губы. Поначалу ходила со мной, но ей это быстро надоело. Я все чаще оставалась наедине с призраками из другого, живого, мира.

С каждым днем Лили-Белла все больше мрачнела и замыкалась в себе. Я не тяготилась ее присутствием, не избегала ее ради призрачной встречи с живыми, но чувствовала, что мы все больше отдаляемся друг от друга.

Я поняла, что не в моих силах избавиться от навязчивого желания видеть обратную сторону реальности. Я устала от мертвых. Я хотела вновь стать живой.

ГЛАВА 18

Кассандра Гринч сидела в кабинете напротив меня, закинув ногу на ногу. Несмотря на притаившиеся в уголках глаз и у рта морщины, для женщины, вплотную приблизившейся к отметке в шестьдесят лет, миссис Гринч выглядела просто роскошно. Шейле Макинтайр стоило бы поучиться у своей матери, как стареть достойно. Дорогие туфли на высоком каблуке, строгий деловой костюм, обтягивающий стройную фигуру, чуть прищуренные глаза, словно выискивающие в тебе малейшие изъяны, прическа — идеально гладкая, ни одного выбившегося волоска.

Истинная адвокатесса. Я так и представляла ее в кожаном кресле мэра Дейстера. Не удивлюсь, если эти фантазии и ей не были чужды. Хотя, прямо скажем, в ее возрасте мечтать о стремительном взлете карьеры несколько поздновато…

— Как я понимаю, вы все еще не поймали убийцу моей дочери, — хорошо поставленным голосом сказала Кассандра Гринч.

— Мы этим занимаемся, — ответила я дежурной фразой.

— Очевидно, недостаточно активно.

Я равнодушно промолчала — подобными инсинуациями меня не пронять.

— Миссис Гринч, вы знали, что Эмили раньше резала себе руки?

Маска снежной королевы треснула, обнажив истинное лицо Кассандры Гринч — матери, потерявшей своего дитя. Знаю, это неуместно и совершенно по-детски, но я была довольна тем, что хотя бы на несколько минут сумела сбить спесь с этой великосветской особы.

— Видимо, не знали, — кивнув, сказала я.

— Эмили росла проблемным ребенком, — глухо ответила она. — Зациклилась на мысли, что Шейлу я люблю больше, чем ее. Знаю, я не могу называться примерной матери — слишком много сил и времени я отдавала работе, иногда и в ущерб собственной семье… к сожалению, это понимание пришло ко мне слишком поздно. Я не замечала, что происходит с Эмили — до истории с избиением той девочки из школы.

— Фиби Гордес, — подсказала я. Уверена, она и имени-то ее не помнила.

Адвокатесса с усилием кивнула.

— Мне с трудом удалось замять скандал — это едва не стоило мне работы. Я думала, понимание того, что Эмили едва не отняла жизнь у человека, хоть как-то ее образумит… Она и впрямь стала… сдержаннее, но проклятая авария…

Она прервала себя на полуслове. Вызвала секретаршу, приказала (не попросила, просьбы таким тоном не высказывают) стакан воды, мне же ни чая, ни кофе не предложила. Иного я и не ожидала.

Только осушив стакан на половину, продолжила прерванный монолог.

— Когда Эмили лишилась возможности ходить, она окончательно замкнулась в себе. Отстранилась от семьи, порвала все связи. Даже тех немногих друзей — в основном, по институту, — кого я не против была видеть в своем доме, и кто подходил под определение «нормальных», она от себя отрезала — жалостью к себе и вечным плаканьем в жилетку. И нас постоянно доводила. Это было невыносимо — при ней нельзя было говорить о хороших новостях, иначе начиналась самая настоящая истерика, всегда заканчивающаяся теми же словами, но в разной вариации — что отныне она инвалид, а мы, пока она страдает, наслаждаемся жизнью. Упражнения, которые прописывал ей доктор для того, чтобы встать на ноги, не помогали. Но знаете, что я вам скажу? Для этого нужно было каждый день пересиливать себя. Каждый день проходить через дикую боль, через нежелание вставать и заниматься. Эмили была на это неспособна. Все, что она могла — это беспрестанно жалеть саму себя и ненавидеть весь окружающий мир. В этих двух вещах она стала истинным мастером.

Кассандра поняла, что сказала лишнего. Прикрыла глаза, откинувшись на спинку кресла, обитого дорогой кожей, и сжала руками подлокотники с такой силой, что побелели костяшки.

Все, что копилось в этой женщине годами, вдруг выплеснулось на совершенно чужого ей человека. Представляю, как сильно она сейчас жалела о своей тираде.

— Миссис Гринч, а какой была в детстве Шейла?

На ее лице отразилось облегчение, несомненно, она была рада сменить тему.

— О, Шейла была сущим ангелом! Хорошенькая, отзывчивая, очень талантливая. С ней никогда не было проблем — она часто была предоставлена самой себе, как и Эмили, но, в отличие от сестры, не видела в этом проблемы и всегда находила, чем себя занять. Она рисовала, писала наивные, но милые стишки, перешла на короткие рассказы — ей тогда едва исполнилось четырнадцать. Я была уверена, что Шейла нашла свое призвание, но она снова удивила меня. Начала активно сниматься в школьных пьесах. Ей пророчили большое будущее, и она нас не подвела. Поначалу. — Кассандра скорбно опустила уголки губ. — Потому-то я и удивилась, когда узнала, что именно Эмили решила написать книгу. В какой-то момент даже заподозрила, что ей в этом помогала Шейла, вспомнив свои детские увлечения. Как оказалось, на тот момент они практически не общались, так что ни о какой помощи и речи быть не могло.

— Как оказалось? — Я приподняла бровь.