Шолох: Теневые блики (СИ) - Крейн Антонина - Страница 97

— Ну послушай. В конце концов, ты — самый сильный маг из всех, кого я знаю, как бы дико не было это признавать. Ты уже просил унни отыскать Дахху? Если нет, дерзай.

— Я… — мальчик замялся. — Я не знаю, как это сделать.

— Окей. Я тоже. А ташени посылал?

— Да. Без ответа.

— Ну и ладно. Слушай, Карл, по закону человек может целых три дня где угодно шляться, и только потом его родственникам и друзьям рекомендуют волноваться. Уверена, с Дахху все в порядке. У меня сейчас важное рабочее мероприятие, поэтому давай сделаем так: ты идешь домой и не переживаешь, а я — ловлю преступника. Вечером встречаемся. Если Смеющийся так и не найдется, приступим к активным поискам. И Кадию подключим. И ее хахаля. Уверена, если что, его ресурсов хватит на то, чтоб весь Шолох на уши поставить. Пойдет?

Мальчик пожевал губами, потом согласно кивнул.

— Не грусти, эй! — я потрепала его за щеку, из-за чего Карл оживился: негодующе вывернулся и нахохлился.

— Я не грущу. Просто в воздухе пахнет грозой, а мне не нравится запах озона.

— Ну… Не знаю, что такое озон, но мы в Шолохе называем это просто запахом грозы. Весна, парень. Что поделать.

— Ты знаешь, в моей жизни было много весен, — горестно пробормотал Карл.

В устах двенадцатилетки это звучало весьма забавно. Он продолжил:

— Не все они пахли грозами, но все — несли перемены. Если в мире есть что-то, что я ненавижу — это они. Перемены. Перемены и грозы. Вспышки, которые представляют все в таком искаженном виде, что ты начинаешь сомневаться в собственном разуме. Яркий свет, в которым ты стоишь, будто голый, и нет ничего — ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Твое сознание будто растворяется в грохоте стихии, а когда собирается вновь — никто не может гарантировать, что это ты, а не кто-то новый с поддельной памятью. Никто не может гарантировать, что то, чем забита твоя черепушка — это действительно твои мысли, твои идеи, твоя вера. Я частенько чувствую себя всесильным, Тинави. Но чаще — уязвимым. И когда приходит гроза… Когда приходит гроза, мне кажется, что я — песчинка, попавшая в глаз всевидящему богу. И он злится, и хочет выковырять меня поскорее, и от его плохого настроения горы раскалываются, становясь вулканами. Всю свою жизнь я ищу правду. Правду о том, кто мы, откуда, зачем и почему. И несмотря на то, что я знаю и могу куда больше, чем все выэ, я чувствую, как раз за разом ступаю на неправильный путь. Мне катастрофически не хватает времени. Грозы и перемены обнуляют все, возвращают меня на старт, раз за разом. Так что будь проклят чертов запах озона.

В Малом Архивном зале потемнело. Аквариумы с осомой тихонько зажужжали, начали рябить, застухая и разгораясь вновь. Серый архивариус подошел к самому крупному и постучал костяшками пальцев по тонкому стеклу, будто пытаясь разбудить траву. Я оторопела почесала макушку и протянула, глядя в круглые, совиные глаза мальчика:

— Ну у тебя и загоны, Карл…

От его взгляда, последовавшего за этой репликой, мог с легкостью воспламенится Смаховый лес. Целиком. Сухой, мокрый — неважно.

Я сглотнула:

— Короче, не волнуйся, парень. Дахху найдется. А грозы сегодня не будет, я вчера читала прогноз в «Вострушке».

— О, поверь!..

С саркастической усмешкой, искривившей губы, Карл вылез из кресла и, нарочно топая, покинул зал. Сколько на него не шипел архивариус — Карлу было по барабану.

— Во дает, — изумленно покачала головой я и пошла искать Полынь.

Несмотря на то, что я изо всех сил уговаривала себя не поддаваться панике, было сложно не поверить в интуицию Карла. Если у чудо-мальчишки так портится настроение — жди беды.

Чтобы успокоиться, я стала напевать про себя дурацкие детские считалки.

****

— Ну здравствуй, синеокая звезда Иджикаяна!

Куратор встретил меня в превосходном настроении. Он сидел на своем любимом широком подоконнике, буквально тая от удовольствия. В честь торжественного дня Полынь надел совершенно безумное радужное одеяние. Если б я не знала, что он тот еще модник, то решила бы, что Внемлющего просто облили краской: на белом фоне всех его маек расплывались хаотичные разноцветные пятна, принимающие самые дикие формы.

— Да по тебе можно проводить тест Роршаха для умалишенных, — фыркнула я, с любопытством присматриваясь к красочным разводам.

Полынь, болтая ногами, поднял мне навстречу бокал с чем-то шипящим:

— Почти угадала, дорогая. Если честно, не стань я тем, кто я есть, я бы точно пошел в мозгоправы. Всегда интересовался человеческой психикой.

— Да? А почему тогда выбрал госслужбу?

— Иногда за нас все решает судьба, — беззаботно пожал плечами куратор.

Потом хохотнул:

— Ну или родители.

— Злишься на них за это? — я взяла у Полыни второй фужер. Стеклянный, со сложными гравировками, бликующий в ярком утреннем свете:

— Не рановато ли мы празднуем, кстати?

— Отвечая на второй вопрос — не рановато. Я уже на пределе. Ты даже не представляешь, как я хочу, наконец-то, отвлечься… Если честно, — он усмехнулся, — с моей стороны это какое-то баловство. Намеренное заигрывание с фатумом. Я так устал в последнее время, что сейчас, на финишной прямой, хочу назло всему миру и себе самому расслабиться, позволить вселенной решать за меня. А что касается родителей — нет, не злюсь. Они хотели, как лучше. Рассчитали все чисто математически, как и подобает Внемлющим. Одна жертва, да. Зато пятеро братьев учатся в Академии бесплатно.

— Да ладно тебе. Многие идут на госслужбу по любви. Не страдай.

— Я и не страдаю, Тинави, — он подмигнул. — Просто иногда хочется сболтнуть чего-нибудь эдакого. Подкинуть собеседнику головоломку, пусть сидит, хмурится, решает. Точнее, нет. В идеале я бы хотел, чтобы это мне подкидывали маленькие повседневные тайны. Но всем лень этим заниматься, так что приходится самому играть роль ведущего. Жаль, ты никогда не клюешь. Столько красоты развешано у тебя перед носом! Что-то намеренно. Что-то случайно. Но ты так любишь свою уютную конуру, эту вечную роль жертвы, улыбчивой дурочки, знающей свое место, что не стремишься складывать кусочки смальты в мозаику и дерзко вывешивать полотнище правды при свете дня… Была у меня такая подруга. Когда играла в покер — пусть даже все карты у нее на руках — все равно орала «пас!» и скакала поскорее прочь от круглого стола. Ни азарта, ни смелости. Как будто, если дерзнешь, если покусишься на большее, накажут. Тебя что, били в детстве? Почему ты вечно тише воды, ниже травы? Почему отказываешься думать? Зачем ведешь себя глупее, чем можешь?

— Так, Полынь, — мое лицо окаменело. — Кажется, ты пьян, дружок. Я принесу тебе воды.

Куратор поморщился, будто я сказала что-то неприличное. Потом спрыгнул с подоконника.

Подошел ко мне, сильно пахнув лекарствами, поднял брови и ехидно проговорил:

— Да если б я и хотел, то не смог бы напиться. Из меня это умение вытравили. Специально. Я скорее сдохну, нежели потеряю способность соображать ясно, гори они все синим пламенем!

Горько фыркнув, он отошел к своему рабочему креслу.

— Они? Жители Шэрхенмисты? — полюбопытствовала я.

— О, да ты все-таки соображаешь!

Пока я прикидывала, как погрубее ему ответить, Полынь уселся поудобнее и начал стягивать сапоги. Я перевела взгляд на ноги куратора и не смогла подавить судорожный вздох.

У Полыни почти не было стоп.

Нет, я неправильно выразилась. Не спешите представить себе несчастного инвалида. У Полыни не было стоп в том смысле, что они были практически прозрачными.

— Э?… Все нормально? — опешила я. Полынь перехватил мой оторопелый взгляд и захохотал, закинув голову назад. Я продолжала пялиться на его невидимые ноги.

— Издержки профессии, — пожал плечами куратор. — Специальное наказание… или, вернее, предупреждение для тех, кто слишком увлекается работой. Нравится?