Иным путем. Вихри враждебные. Жаркая осень 1904 года - Михайловский Александр - Страница 48

Все это говорит о том, что крестьянская община себя исчерпала. Дело в том, что рост населения способствует сокращению размера наделов.

В 1877 году менее восьми десятин на двор имели 28,6 % крестьянских хозяйств, а в 1904 году – уже 50 %. Количество лошадей на один крестьянский двор сократилось с 1,75 в 1882 году до 1,5 в 1900–1904 годы. Со скотом дело вообще плохо. Крестьяне, стремясь увеличить запашку, распахивают все что можно и что нельзя, в том числе и общественные пастбища и луговины. А значит – места для выпаса скота практически не остается. Меньше скота – меньше единственного в селе удобрения – навоза. Меньше навоза – ниже урожаи. Замкнутый круг получается…

– Странно, – задумчиво сказал Михаил, – Владимир Ильич, получается, что вы, вместо того чтобы критиковать план аграрной реформы Петра Аркадьевича, фактически его поддерживаете.

– Я согласен с некоторыми тезисами господина Столыпина, – парировал Ильич, – но я не согласен с методами, которыми он собирается решить в России аграрный вопрос. Петр Аркадьевич делает ставку на «крепкого мужика», кулака, который, по его мнению, будет законопослушен и сможет в нужном количестве поставлять на продажу товарное зерно. Вот тут-то у нас с ним и намечаются расхождения.

Кто такой – этот ваш «крепкий мужик»? Начнем с того, что всех российских крестьян условно можно разделить на четыре категории. Первые – это те, кто не может дожить на собственном зерне до следующего урожая. Вторые – те, кому удается до нового урожая дотянуть. Третьи – те, у кого остаются кое-какие излишки, которые можно пустить на продажу. Ну, и четвертые – это и есть «крепкие мужики» Петра Аркадьевича, которые имели достаточное количество излишков для того, чтобы их хватало не только на нормальную жизнь, но и на развитие хозяйства.

Только не следует забывать, что первые две категории – это примерно 75 % крестьян. Не скажете, Петр Аркадьевич, куда их всех девать? Ведь вы же собираетесь разрушить общину? Тогда те, кто имеет деньги, скупит землю у тех, кто их не имеет. Вы представляете – сколько горючего материала, сколько сотен тысяч людей, которым просто нечего терять, будет выброшено на улицу? Да господа эсеры, которые мечтают о мужицком бунте, вам памятник при жизни должны поставить!

– Гм, – подал голос император, – а действительно, Петр Аркадьевич, куда девать всех этих обезземеленных крестьян?

– Безземельных крестьян необходимо переселять на пустующие земли, – ответил Столыпин, – в Южную Сибирь, Забайкалье, Дальний Восток, Маньчжурию… Это позволит нам уменьшить напряжение, связанное с нехваткой пахотных земель в центральных и малороссийских губерниях России, и заселить доселе мало заселенные территории на дальних окраинах державы, резко увеличив там количество русского населения.

Ленин смущенно кашлянул.

– Петр Аркадьевич, в ваших словах есть резон, но ведь потребуется переселить десятки и сотни тысяч, а может, и миллионы людей. А это потребует от государства огромных денежных затрат, ведь крестьяне поедут в ту же Сибирь со своими семьями, скарбом и скотом. По первым же прикидкам, ваша программа, будь она реализована в полном объеме, потребует переселения никак не менее двадцати миллионов душ в течение десяти лет. Вдумайтесь в эти цифры и представьте себе двадцать миллионов русских мужиков, баб, ребятишек, и так не видящих света белого, а тут еще им надо переселяться в эту далекую ужасную Сибирь, в которую раньше гоняли только каторжников под конвоем. Видите ли вы себя, Петр Аркадьевич, в роли Моисея, который ведет свой народ к счастью? Готовы ли вы к такой непосильной работе и огромной ответственности? Это вам не сорок лет с еврейскими племенами по пустыне путешествовать, тут задача посложнее будет.

Император Михаил одобрительно кивнул, а Ильич, сделав паузу, чтобы дать оппоненту время насладиться эффектом – чувствовался адвокатский опыт выступлений в суде – продолжил свою речь.

– В связи со всем вышесказанным, – произнес он, – возникает несколько закономерных вопросов. Первый из них – где взять такие огромные средства в нашем, еще надо сказать, недостаточно богатом государстве? Второй вопрос – сколько из этих средств дойдет до переселяемых крестьян, сколько будет разбазарено и какую часть этих денег попросту разворуют. Ведь каждый начальник за Уралом чувствует себя царем и богом. Ваше величество, если вы не верите мне, то спросите хотя бы у Иосифа Джугашвили, и он не откажется поделиться с вами своим опытом общения с такими начальниками.

– Взяточников и казнокрадов мы будем строго наказывать, – взвился Столыпин, – да так, чтобы другим неповадно было!

Ленин хмыкнул.

– Свежо предание, да верится с трудом. Деньги – это далеко не всё, ведь в тайге их есть не будешь. Нужен тягловый, мясной и молочный скот, инвентарь, семенное зерно для посева, продовольствие на первое время, пока переселенцы не встанут на ноги. Где все это взять, как хранить, на чем перевозить? Тем более что в таком большом количестве… Тут, как сказал бы наш общий знакомый, штабс-капитан Бесоев, намечается операция не меньше чем фронтового масштаба.

А как, позвольте, раскорчевать в одиночку дремучую тайгу или даже просто распахать степную целину? В России, а тем более в Сибири, в силу суровости климата, крестьянину просто невозможно вести хозяйство в одиночку. Переселенцы будут вынуждены объединиться в общины, которые вы так стараетесь разрушить, и никакие принятые в Петербурге законы их интересовать не будут. Как в народе говорят: «На колу висит мочало – начинаем все с начала…»

Столыпину было нечем крыть. Он побагровел, но сдержался и лишь развел руками. Михаил понял, что надо срочно сворачивать обсуждение плана аграрной реформы, и, пользуясь своим правом, вынес вердикт.

– Господа, – сказал он тоном судьи, откладывающего слушание дела, – из сегодняшнего разговора я понял, что вопрос аграрной реформы требует тщательной доработки. Петр Аркадьевич, я попрошу еще раз продумать ваши предложения, не забывая ни о суровости нашего климата, ни о сложившихся традициях нашего народа, ни о характере русского мужика. Полагаю, что господин Ульянов тоже не откажет вам в консультации, поскольку я вижу, что он досконально изучил сей вопрос. Всего вам наилучшего, господа, аудиенция закончена.

Когда мы все, собрав бумаги, дружно направились к дверям, император вдруг произнес голосом, похожим на голос актера Леонида Броневого – того самого, который «папа Мюллер»:

– А вот вас, Александр Васильевич, я попрошу остаться…

3 мая (20 апреля) 1904 года, 14:05.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, Готическая библиотека

Великий князь Александр Михайлович Романов – он же ВКАМ, он же Сандро – вошел в Готическую библиотеку Зимнего дворца. Михаил сидел за большим письменным столом и читал какую-то толстую книгу, время от времени делая карандашом пометки в своем рабочем блокноте. Желая привлечь к себе внимание, Александр Михайлович кашлянул.

Михаил II оторвал взгляд от книги и поднялся со стула, чтобы поприветствовать своего двоюродного дядю.

– Здравствуй, Сандро, – устало сказал он. – Очень хорошо, что ты пришел. Присаживайся. У меня есть к тебе серьезный разговор.

– И ты тоже здравствуй, Мишкин, – поздоровался Александр Михайлович, присаживаясь на стул с резной деревянной спинкой напротив императора. – Скажи, как мне теперь к тебе обращаться – как раньше, или по полному титулу – «Ваше Императорское Величество»?

– Ах, Сандро, оставь свои шуточки, – небрежно отмахнулся Михаил, – ты был, есть и будешь одним из немногих людей, с кем я могу чувствовать себя просто человеком, а не самодержцем. Только вот так хорошо знакомого тебе Мишкина уже нет. Тот лейб-кирасир, шалопай и баламут из меня вышел сразу после ранения. Ну, а остатки улетучились после злодейского убийства Ники. Так что давай сойдемся просто на Михаиле или, в крайнем случае, на Михаиле Александровиче.

– Хорошо, Михаил, – кивнул Александр Михайлович, – я и сам уже заметил, что за те три месяца, что прошли с той поры, как на Байкале мы первый раз встретились с людьми из будущего и заглянули в ту пропасть, которую разверзлась перед нами, ты очень сильно изменился.