Город чудес - Беннетт Роберт Джексон - Страница 31

— Они потребуют платы, сэр.

— A-а. Ну да. Конечно. — Короткая пауза, словно он забыл об этой досадной мелочи. — Сколько? На какие банковские счета или места?

Она сообщает ему суммы и детали.

— Один момент, — говорит голос.

Опять пауза. Далеко в вышине поблескивают тусклые белые звезды — искорки света, который каким-то образом ничего не освещает.

Потом голос возвращается.

— Сделано, — говорит он. — Все, как ты сказала. Я также предоставил средства тебе, если вдруг столкнешься… с неожиданностями.

— Благодарю вас, сэр. Я приступлю к делу в ближайшее время. И, э-э, еще кое-что…

— Да?

— Министерские агенты в имении Комайд?

— Да?

— Что с ними делать?

— А-а. — Пауза. — Хм. Я не вижу другого выхода, кроме как убить их.

Мишра вздрагивает.

— Понятно. Да, сэр.

— А что же ты? Можешь предложить что-нибудь?

— Я… Нет. Не думаю, сэр. Нет, если этот человек настолько ценен.

— Да. — Пауза. — Мишра…

— Да, сэр?

— Ты все еще веришь, что наше дело правое? И необходимое?

По тону голоса она понимает, что это не допрос, а искреннее любопытство, словно он хочет узнать, что она думает.

— Я верю, сэр.

— Божества потерпели неудачу, — говорит он. — Теперь Сайпур терпит неудачу. Ты это знаешь. Это всего лишь долгий, грандиозный цикл страданий. Кто-то должен с ним покончить. Я возьму это на себя, раз никто другой не хочет. Я и не думал, что будет легко. Это испытание для меня. И для тебя. Понимаешь?

— Понимаю. Думаю, что понимаю, сэр.

— Хорошо. Это хорошо.

Потом наступает тишина. Как всегда с Ноковым, трудно сказать, когда он уходит по-настоящему.

Она открывает дверь чулана. Льется свет. Мишра одна в крошечной комнате. Только вот теперь на полу лежат три предмета, которых раньше там определенно не было.

Один предмет — большой джутовый мешок, полный серебряных дрекелей — наверное, тысяча монет или около того. Два других предмета — золотые слитки, каждый, по крайней мере, в десять фунтов весом.

Мишра вздыхает. Она ценит выплаты Нокова, потому что каждый раз он выдает ей целое состояние, — просто ей хотелось бы, чтобы он делал это в такой форме, которую проще предъявить в банке.

Сигруд очень привык двигаться через дома и пространства других людей. Он действовал за пределами обычных границ права и собственности так долго, что идея собственности исчезла и размылась для него. Если он может схватить что-нибудь или ворваться куда-нибудь, то ему трудно вообразить реальную причину этого не делать.

Тем не менее здесь, в жилище своей подруги, он чувствует, что совершает серьезное преступление.

Ее книги, старые, но ухоженные. Ее наполовину законченный рисунок: чьи-то руки — Татьяны? — чистят яблоко ножом. Стопки писем друзьям и доверенным лицам, закодированных нет, да они в этом и не нуждались: невинные вопросы и послания, всякие «как ты», и «все в порядке, спасибо», и «батюшки мои, как она выросла».

А еще есть фотографии. Сигруд наклоняется близко к одной, глядя на женщину и ребенка в ловушке за стеклом, которые обнимают друг друга и смеются, потому что необходимость позировать для фотографа кажется им невыносимо смехотворной…

«Клянусь морями, — думает он, — эта старая женщина — на самом деле ты, Шара?»

Он смотрит на ее изборожденную морщинами кожу, на седые волосы — они, конечно, побелели раньше срока. Последствия работы. Но глаза прежние, большие и темные, увеличенные за стеклами громоздких очков. Хоть Сигруд и не видел ее полтора десятка лет, он представляет себе, что Шара смотрела на мир так же, как когда-то.

Потом он приглядывается повнимательнее к девочке рядом с нею.

Это очень любопытно. Татьяне на фото лет шесть, и она явно приемная: бледная, белая кожа и коричневые волосы, подстриженные в короткий, современный боб, не оставляют в этом сомнений. Носик у нее остренький и вздернутый, он кажется Сигруду странно знакомым, но дрейлинг не может понять почему. Но ее осанка, ее платья — все так похоже на Шару, что сбивает с толку. Кажется, что эта девочка так сильно хотела быть похожей на приемную мать, что переняла все ее повадки.

И эта любовь в их глазах… Она весьма реальна. Сигруд не думает, что когда-нибудь видел такое выражение на лице Шары.

«Я не должен был сюда приходить, — думает он, пристыженный. — Это их место… Я должен был оставить его погруженным в сон».

Он продолжает идти, тихо двигаясь из комнаты в комнату.

Полупустая бутылка сливового вина. Горсть колец мокнет в чашке с чистящим раствором. Моток пряжи и вязальные крючки, нетронутые — хобби, которое выбрали, но так и не освоили. Фрагменты прерванной жизни.

Возле комнаты Шары он останавливается. Потом входит, хоть это и кажется очень нечестным. Осматривает книги на ее столе и замечает одну особенную: «Избранные эссе о божественном», автор — доктор Ефрем Панъюй.

Поразмыслив, Сигруд берет книгу, держит в руках. Потом, поддавшись интуиции, бросает книгу на стол корешком вниз.

Корешок ударяется о столешницу, переплет раскрывается. На миг страницы замирают в воздухе, словно не зная, куда упасть, но когда они разделяются…

Книга раскрывается на исписанном примечаниями развороте, который, должно быть, Шара просматривала очень часто, постепенно ломая переплет. Сигруд ухмыляется — он вовсе не был уверен, что этот трюк и впрямь сработает, — и читает:

Сигруд стоит в комнате Шары, словно громом пораженный.

Все постепенно делается болезненно ясным.

— Адский ад… — шепчет дрейлинг и медленно опускается на кровать.

Получается, два существа, с которыми он столкнулся на скотобойне, были не настоящими Божествами, но божественными детьми. Вот почему у континентской девушки была такая странная власть над прошлым, а у другого, существа среди теней, — власть над тьмой: у каждого из них имелись особые области, которые, разумеется, сопровождались границами и строгими правилами.