Невеста смерти (СИ) - Скрипник Людмила - Страница 91

— Не знаешь? — удивилась Юлия и спохватилась. — Ах, да… Конечно… Ну это в подвале у нас печь, ее топит раб земляным маслом. Оно черное такое, вонючее, его в больших метретах нам привозит торговец. Ну и от этой печи греется воздух в глиняных трубах, и зимой пол теплый в доме, а от него и в комнатах тоже, ну, кроме атриума, где окно над имплювием. И воду для ванны тоже там греют и по свинцовой трубе она сюда приходит. Гиппокауст под нами. Но сейчас лето. Это зимой горячая вода постоянно. А сейчас, только когда собрались помыться как следует.

— Да, помыться не мешает, — Рагнар взглянул мельком на свою грудь, залитую кровью пополам с потом и копотью, да и все тело было таким же. Как ни странно, Юлия, которую он плотно обернул египетской занавеской, почти не пострадала от копоти, только легкие и пушистые волосы немного спутались.

— Полезай, — она показала ему рукой на глубокую и широкую ванну, манящую чистой прозрачной водой.

— Давай лучше ты. Тебе только ополоснуться, а с меня грязь ломтями соскребать можно. А я пока передохну.

Она засмеялась тихим мелодичным смехом:

— Вот я с тебя и соскребу! Ты мой усталый герой, и я буду оказывать тебе всяческие почести.

— Что? — он не понял, шутит она или говорит всерьез.

— Иди сюда, — она протянула ему руку, увлекая за собой. — А после я перевяжу твои раны. Не думай, умею. Во всяком случае, помогала тете пару раз, когда случались несчастья с рабами. Как-то раз виноградарь тяпкой себе чуть полступни не отхватил. Ну и все такое. И дядя приезжал пару раз с тяжелыми ранами, я маленькая была, особо не доверяли и не показывали его, но видела через дверную щель, как тетя Гортензия ему перевязки делала. Ему тогда вроде как-то стрела плечо пробила. Боялись, что рука отнимется. Но тетя ему и массажи делал, и припарки, и на источники целебные тут у нас, за городом, возила. Обошлось. Он уехал снова, а мы остались ждать…

Она, заговорив ему зубы, умудрилась развязать таки сублигакулюм и подтолкнула его к воде:

— Ну же! Ты что, воды боишься? Такой большой…

И он решился — опустился в оживляющую приятную прохладу.

Не успел Рагнар прикрыть глаза от навалившейся слабости и жжения во всех ранах и ссадинах, как почувствовал плеск воды и ее нежные руки под водой.

— Юлия! Что же ты творишь?! — Рагнар услышал одновременно свой голос и испуганный женский.

— Тетя Гортензия! Доброе утро! — невозмутимо отозвалась из ванны Юлия и улыбнулась тетке ослепительной улыбкой.

— Утро?! Два часа до хорапримы. Ночь глухая, а не утро. И добрым никакое время суток не назвать, если у меня в ванне такое…

— Это из моих снов, тетя. Я нашла его!

— Как? Во сне? — Гортензия опустилась на мраморную скамью, прижав руку к сердцу. — Я скончаюсь, не дождавшись твоего достойного дядю! Или это мне снится кошмар!

— А где дядя? — всполошилась Юлия, ожидавшая найти поддержку в лице Секста Фонтея, потому что знала краем уха, что префект и его отряд борятся с проникающими во все углы римской жизни жрецами Изиды.

— Ты не знаешь?! — возмутилась тетя. — Ну да, конечно, если бы ты была, как я и думала до сего момента, приличной послушной девочкой! Но, как я вижу, ты ночь не у себя в спальне провела, так что странно, что не знаешь, что горят склады на пристани.

— Как? Разе это был не храм Изиды? — невольно ляпнула Юлия, а Гортензия схватилась за грудь второй рукой.

— При чем тут храм Изиды? — женщина присмотрелась к не успевшему смыть сажу с лица Рагнару, который предпочел остаться в воде до плеч, чем предстать перед почтенной матроной совершенно обнаженным. — Вы сожгли храм Изиды?!

И она зашлась в истерическом хохоте, который прервался так же внезапно, как начался.

— И все же, это кто? Он явно не плод воображения. Хотя бы потому, что кровь уже по воде плывет, — уже спокойно и сосредоточенно произнесла Гортензия, близоруко прищуриваясь и вглядывась в Рагнара.

И Юлия по возможности кратко и доходчиво рассказала тете все, начав с самых крайних событий и невольно выдав все свои предыдущие уловки.

Тетя уже не сидела и не стояла. Она то прислонялась спиной к стене, сплетя на груди руки, то принималась мерить шагами край ванны, котрую так не покинули ни Рагнар, ни Юлия.

— Дитя мое, — в глазах женщины блеснули слезы. — Разве ты не могла мне сразу обо всем сказать?! Мы же с тобой делились всем! Неужели я бы не помогла, не подсказала! Я же знала об этой руке…

И она рассказала им обоим то, что хранила в тайне много лет, сочтя пьяным бредом потерявшего жену деверя, открывшего ей душу ноябрьской дождливой и промозглой ночью.

Рагнар, слушая ее, чувствовал, как вода подступает к самому носу — он не заметил, как все его мышцы потеряли контроль и перестали слушаться.

— Откуда ты знаешь? Я-то это все помню, потому что был там…

Гортензия села обратно на лавку.

— Вот что. Поговорить у нас время будет. Вы там сейчас замерзнете уже в этой ванне. Судя повсему, как насильник он сейчас никакой, да и цепи эти. Надо же, с цепями в мою ванну… Ну да ладно. Юлия, у меня сил уже нет, я прилягу. Сейчас принесу тебе мазь и бинты, сама уже управляйся. Поесть тоже найдешь.

— Тетя! Ты самая хорошая тетя на свете… Ты чудо…

— Ты тоже. Чудо…

И женщина ушла, чтобы через какое-то время заглянуть снова, оставив на скамье корзинку, и удалиться окончательно.

Гортензия понимала, что сошла с ума, и это было обидно в тридцать семь лет. И решила подремать в надежде, что утром все происшедшее окажется сном, за свое поведение в котором ей стыдно не будет, а Юлия — ну, это всего лишь сон…

— Милый мой, отважный Рагнар, — Юлия коснулась губами его до скрипа отмытого плеча чуть выше раны. — Ты не представляешь, как я тебе благодарна!

Она прижималась мокрым телом к его груди, гладила руки и спину, и натертая мылом с мельчайшей пемзой кожа, став от этого чувствительнее, отзывалась сладкой болью во всем теле — ему хотелось еще и еще ее прикосновений и поцелуев. Он проклинал все еще свисающие с рук цепи, не дающие обнять и поцеловать девушку.

Юлия выскользнула из ванны, ополоснувшись под струей воды, бьющей из медного крана и окатив его тучей брызг:

— Сам вылезешь?

Он тоже смыл остатки мыла и одним махом выметнулся на мраморный бортик, звякнув таки по нему цепями.

— Садись, — она укутала его простыней, промакивая воду и кровь на его плече. — Не бойся, я очень осторожно…

— Не сомневаюсь, — он наклонился и поцеловал ее предплечья, с которых уже почти сошли намятые веревками полосы, не оставив синяков и ссадин, чего нельзя было сказать о его совершенно содранных кандалами руках.

Юлия, перевязав ему плечо, опустила глаза ниже, на руки, и ахнула:

— А как же ты меня нес?

— На руках…

Она взрогнула и стала целовать его, не разбирая куда, смешивая поцелуи со слезами.

— Юлия, — как можно нежнее сказал Рагнар, ощущая на коже корячие капли ее слез. — Ну что ты? Все же хорошо!

— Я от счастья… Я же ждала тебя всю жизнь! И видела во сне!

Тонкие пальчики Юлии сумели пролезть под браслеты кандалов, чтобы смазать все ссадины мазью и даже забинтовать. Ему сразу стало легче.

— Поешь?

— Честно говоря, не откажусь.

Она сбегала на кухню и, постаравшись не разбудить старуху-рабыню, доставшуюся еще в приданое Гортензии вместе с ее личной рабыней и составлявшей их небольшую семью, принесла лепешки, сваренные с вечера крутые яйца, плошку с моретумом из свежего мягкого козьего сыра, щедро приправленного чесноком, зеленью и немного оливковым маслом. Вернулась еще раз, прихватив холодное вареное мясо и кувшин с мульсом.

Она уселась напротив него, наблюдая, как он ест.

— А ты чего? — он кивнул ей на еду. — Ешь. А то сил не будет.

— Мне сил хватит, — она улыбалась, несмотря на бессонную ночь. — Мне так хочется на тебя смотреть и смотреть! Ты так красив.

Он подавился лепешкой: