Невеста смерти (СИ) - Скрипник Людмила - Страница 171

Они не услышали за разговором, как вернулся Дарий — а он, решив, что время позднее, и Гайя наверняка уже спит, снял кальцеи у дверей и прошел босиком, чтобы не нарушить чуткий сон девушки. Он слышал, как она кричит иногда по ночам от кошмаров, которыми и сам мучился после задания в Египте.

Внимание мужчины привлек свет лампионов, вырывающийся из приоткрытой двери конклава Гайи, и он решил заглянуть к ней и удостовериться, что все хорошо — может быть, девушка просто решила почитать на ночь. То, что он увидел, едва взявшись за ручку, потрясло его до глубины души. Совершенно обнаженная, наполовину измазанная чем-то черным и блестящим, Гайя стояла посреди комнаты в объятиях Кэмиллуса, ласкавшего и поддерживавшего ее такими же черными руками. Сначала он решил, что это Ренита раздобыла целебный ил Мертвого моря, что в Иудее — его первую рану так и лечили, потому что получил ее неподалеку от тех мест. Но затем разглядел и окровавленные куски полотна на столе. И широкую плоскую чашу с кровавой водой, и мелкие мазки крови на ее теле там, где черная масса граничила с белой кожей.

Дарий не стал входить, а дождался, пока Кэм отведет Гайю в ее спальню — про себя мужчина отметил, что Кэмиллус попытался было, но не стал рисковать и брать ее на руки, чтобы не потревожить израненное заново тело, и предпочел просто поддержать ее под локоть. Дарий прекрасно понял, что сотворили Кэм и Гайя, и только не мог сообразить, чья инициатива была в основе. Для него было величайшим откровением увидеть своего боевого друга в таком виде — не говоря уже о том, чтобы осознать необратимость произошедшего с Гайей. Рагнар и Таранис, делившие с ним палатку, уже перестали привлекать внимание своими телами — и к тому же они были пусть относительно, но варварами. Дарий же, увидев Кэма в первый день по прибытии, уже когда они приехали в дом Гайи и Кэмиллус снял доспехи и форменную тунику, поигрывая загоревшими на морском ветру мускулами спины и груди, несказанно удивился черному почти сплошному рисунку. Но после того, как Кэм попросил не спрашивать об ужасающей седине, напрочь съевшей его естественный золотисто-белокурый оттенок волос, похожий на гайин, не стал спрашивать и о татуировках, тем более разглядев, какие шрамы под ними скрываются.

Он дождался Кэма в коридоре и спросил сдавленным голосом:

— Зачем?!

— Это было ее желание. Причем осознанное.

— И что же будет с ней дальше?

— Ничего особенного. Под формой рисунков не видно, так же, как и у меня. Если только мелькнет край бедра, так и то только верхом. К тому же все чаще браки стали поддевать под тунику по привезенной из Галлии моде. А запястье закроет наручем.

— Но боль же безумная… У тебя же нет даже опыта, и ты наверняка колол медленнее, чем сделал бы мастер.

— В оправдание могу сказать только, что рисую я хорошо. Как и Гайя. Она же мне на пергаменте чернилами нарисовала дракона, какого она хотела.

Дарий схватился за голову:

— Да лучше б я ослушался командира! Не поехал бы никуда и остановил бы вас обоих.

— А вообще-то по делу съездил? — перевел разговор в другое русло Кэм.

— Да, конечно, — немного успокоился Дарий.

— Иди, отдыхай. Я завтра рано утром заеду ее проведаю.

Кэм действительно примчался на рассвете, когда Гайя еще спала, а Дарий заставил себя проснуться и в ожидании Кэмиллуса упражнялся с мечом, атакуя колонну, обрамляющую вход в дом, но не дотрагиваясь до нее, чтобы не повредить клинок и не разбудить стуком Гайю.

— Как она? Не стонала ночью? — спросил Кэм, соскакивая с коня.

— Нет. Странно, но она спала даже спокойнее, чем прошлые ночи.

— И что тут за сговор? — из-за двери, щурясь на поднимающееся из-за холмов солнце, появилась Гайя.

Мужчины замерли, любуясь на ее свежее после умывания личико с точеными чертами, небрежно откинутые назад густые кудри, изящно наброшенные складки длинного и широкого темно-зеленого паллия. Они оба не сразу нашлись, что ответить, и Гайя заметила эти перекрестья серых и васильковых взглядов. Она улыбнулась им обоим:

— Доброе утро! Дарий, а что это ты вскочил так рано? Кэм просил ведь, чтобы я тебя поберегла, а ты тут перед ним прямо скачешь, и из одежды один меч.

— Положим, сублигакулюм у меня присутствует, — возмутился со смехом Дарий. — Согласен, небольшой, правда.

Кэм взглянул на них обоих — он понял, что Гайя раскусила все его хитрости, и что ее вчерашняя выдержка основана не только на ее природном мужестве, но и на желании доказать ему, что не нуждается в жалости и сострадании.

— Гайя, ты же не разрешала ему разрушать твой дом?

— Он и не разрушает. Он себя хорошо контролирует. Хотя да, мы часто пользуемся не дверью, а молотом для входа в поганское гнездовье.

Они рассмеялись все трое, и Кэм увлек Гайю в помещение, старясь говорить как можно небрежнее, не показывая своих душевных мук в ожидании взгляда на ее тело.

— Раздевайся. Что ж, придется тебе снова и снова повторять передо мной эту неприятную для тебя процедуру.

— А для тебя? — с некоторым сарказмом спросила она, избавляясь от паллия, но Кэм уловил и настороженность в ее вопросе.

— А для меня это дивное зрелище. Ты сейчас похожа на древнюю статую, подернутую патиной, но не утратившую совершенства линий.

— Ого! — усмехнулась Гайя. — Ты и в статуях разбираешься?

— А то нет. Не забывай, меня все же воспитывала образованная мать, да и торговля редкостным оружием, украшениями и северными мехами тоже немного способствует изучению искусства.

Кэм извлек откуда-то из подсумков, закрепленных на поясе, небольшой сосуд, прикрытый сверху пергаментом, снял крышку и всмотрелся в содержимое:

— Пахнет неплохо. Поворачивайся спинкой, — и он зачерпнул кончиками пальцев мазь, которую невесомо стал наносить на покрытые коркой из крови и краски многочисленные проколы на ее лопатке и пояснице.

Гайя дышала глубоко и ровно — сама по себе мазь не щипала так, как краска вчера, но даже легкие прикосновения не только пальцев Кэма, но и складок мягкой ткани одежды. Ночь она проспала на правом боку, боясь пошевелиться — все наколки стянуло засохшими струпьями, а кожа вокруг них припухла.

— Теперь животик покажи, — голос Кэма звучал мягко и бесстрастно, как и движения его рук.

Гайя вспомнила, как не мог себя сдержать Дарий, втирая ей в спину очередное прописанное Ренитой снадобье, и нечаянно фыркнула.

— Ты еще способна смеяться? — поднял на нее изумленные глаза Кэм, снова стоящий на одном колене у ее ног.

Гайя смущенно глянула вниз, на свое черное бедро и его неотмывшиеся за ночь пальцы, скользящие возле лишенных волос складок, которые Дарий когда-то в Сирии назвал «укромными складочками» и даже попытался сам помыть, за что получил от нее ощутимый тычок в ухо, что не лишило его, впрочем, рвения и пыла, с которыми он смывал тогда с нее пыль и пот сражения.

Она удивилась про себя, натолкнувшись на странное совпадение — ее знакомые ребята смотрели на нее, не скрывая восхищения, даже в те мгновения, когда она была не в самом лучшем виде. Марс пожирал ее глазами и схватил на руки, прижав к груди, когда они вылезли из подземных ходов все целиком пропитанные зловонной черной грязью; Дарий польстился на нее, когда они отмывали друг друга после многодневного разведрейда; тот же Марс в той же пустыне был готов наброситься на нее буквально залепленную пылью и потом, да и в лудусе на турнике целовал пропотевшую до стекающих струй.

И вот сейчас Кэм уже не просто втирал мазь, но и откровенно ласкал другой рукой ее здоровый бок и бедро, якобы придерживая ее тело, а у самого глаза темнели и голос становился тихим и хрипловатым. А во дворце, когда она изображала юную племянницу Октавиана, блистала яркими платьями и затейливыми прическами тогда еще длинных волос, единственным мужчиной, который обратился к ней с похотливым интересом, был отвратительный жирный и лысый сенатор-предатель. Оно того и добивались по плану операции, и трясущиеся от страха перед найденным у нее оружием жирные щеки сенатора и мигом вспотевшая лысина в съехавшем на бок лавровом веночке искренне порадовали Гайю, но ведь были же рядом и лощеные офицеры, практически не знавшие легионной жизни и служившие Риму в имераторском штабе.