Невеста смерти (СИ) - Скрипник Людмила - Страница 153

— Марс, — едва слышно произнес Кэм. — Иди на палубу.

— Я никуда не уйду. Что ты задумал?

— Понимаешь, она не спит. Она уходит все таки от нас. И я хочу попытаться вернуть ее, задержать, упросить сойти с хароновой лодки.

— Что ты несешь? Скажи сразу. Что ты задумал, — глаза Марса налились нехорошей темнотой.

Кэм пропустил угрозы мимо ушей — времени на раздумья не оставалось. Он решительно сбросил одеяло, которым она была укрыта до подбородка, и развязал ее сублигакулюм. Марс схватил его за руку:

— Одумайся!

— Меня так спасли кочевники. Посмотри, если не заметил, — и Кэм расправил плечи так, что Марсу стало видно на его слегка влажной от пота груди под узорами татуировки все страшные шрамы глубоких ран.

Марс встал, не забывая придерживать Гайю:

— Хорошо. Выхода нет. Я тебе доверяю полностью. Верю. Что ты никогда не причинишь ей зла.

— Именно. — буркнул Кэм, развязывая свой сублигакулюм и опускаясь на одно колено рядом с девушкой.

Он обхватил ее хрупкое, несмотря на широкие плечи и развитую мускулатуру, но все же миниатюрное по сравнению с ним самим, тело девушки, осторожно, но решительно приникая к нему как можно плотнее. Несколько мгновений он так лежал, а затем поднял голову и посмотрел на Марса странными тусклыми и глубокими глазами, потерявшими всю васильковую яркость и ставшими похожими на подернутые пеплом угли:

— Она ушла слишком далеко… Мне не дозваться одному. Не схватить ее за руку, — и неожиданно приказал так, что марс не посмел отказаться. — Раздевайся и ложись с другой стороны.

Марс сорвал с себя сублигакулюм и тоже скользнул на расстеленный на полу плащ, прижимая всем телом к нежной коже Гайи, пересеченной по груди и спине холщовой плотной повязкой, и этот контраст теплой кожи и прохладного полотна заставил его вздрогнуть. Марс вспомнил, как ласкал Гайю в своем саду возле бассейна на подушке из ароматных растений, как обнимал ее среди подушек в спальне и даже как-то раз сумел уговорить стеснительную и удивительно целомудренную для своих лет девушку отдаться ему на лесной поляне возле горячих источников в окрестностях города.

Кэм первым пришел в себя от страшной, затопляющий каждый кусочек его тела головной боли, но не дернулся, а медленно открыл глаза. Первое, что он увидел — это веки Гайи, слегка подрагивающие во сне, полупрозрачные на бледном, но все же живом лице. Он осторожно, не отпуская рук, все еще обнимающих ее тело, прикоснулся губами к этим векам, поцеловал лоб девушки и облегченного прошептал:

— С возвращением, Гайя…

И бессильно откинулся на плащ, на котором они тро так и лежали. Кэм постарался совладать с болью, вызванной нечеловеческими усилиями попытки достучаться до сознания умирающей девушки и заставить ее не переходить на тот берег Стикса, и осторожно приподнялся на локте. Марс тоже спал, а не пребывал в том состоянии запредельного блуждания. В котрое удалось вогнать Кэму их всех так, как это произошло с ним самим, подобранным в пустыне кочевниками.

Кэм заглянул за спину Гайи, боясь увидеть расплывающееся пятно крови на повязке, но ее было ровно столько, сколько пропитало бинт сразу, а это означало, что смерть от кровопотери ей не угрожала. Если не начнется горячка, съедающая тело изнутри, то у нее есть шанс выжить.

Масло в светильниках почти прогорело, и Кэм понял, что прошло два или три часа, как они с Марсом легли, обняв с двух сторон обнаженную девушку. Он только успел подумать, что надо, пока не проснулся Марс, убрать подложенный под ее бедра толсто сложенный сублигакулюм — он не хотел, чтобы Марс увидел те неизбежные стороны тяжелых ранений, о которых, как он не сомневался, сам Марс прекрасно знал. Но Кэм видел трепетное, хотя иногда и ставящее его в тупик своей горячей откровенностью отношение Марса к Гайе, и пощадил друга.

В этот момент и без того символическая дверь скрипнула. Кэм удивился тому, как пронзительно раздался в тишине этот звук: по кораблю разносились только мерные удары весел и плеск волны. Смолк даже барабан, который задавал ритм гребцам, и чуткое ухо Кэма уловило, как внизу под ними, на весельной палубе ребята негромко отсчитывают гребки сами, чтобы не тревожить Гайю.

Врач-сириец проскользнул в дверь — он хотел удостовериться, что отважная девушка все же отмучилась, а если нет, то все же уговорить ее друзей на отчаянные меры. И тут он увидел, что меры приняты еще более отчаянные — при виде трех обнаженных тел, тускло отсвечивающих в свете ламп, врач опешил. Он едва не отхлебнул из все той же злополучной чаши с ядовитым зельем, которое давали безнадежно раненым для избавления от страданий. Вовремя остановив одну руку, вторую не смог — и затолкал в рот край полотняного лоскута, который держал.

Кэм сверкнул глазами на непрошенного гостя, и врач поспешил удалиться.

Кэм осторожно выбрался, чтобы не потревожить девушку и Марса, и сжал руками виски — новый приступ головной боли чуть не бросил его на колени. Едва сдерживая стон, он вдруг, как при вспышке факела, вспомнил то, что едва не упустил из виду — ритуал, которому он невольно научился у спасших его кочевников, и правда был на грани здравого смысла. Он тогда долго не мог поверить в то, что рассказала ему молоденькая помощница выхаживавшей его старухи-целительницы, древней, словно пирамиды, затерянные в пустыне. Оказалось, что страха, поняв, что найденный племенем в пустыне со странной для них белой кожей, почти не видной под слоем запекшейся крови и налипшего на нее песка, и пронзительно синими глазами, какие тоже не встречались в их краях, не хочет оставаться со своими спасителями, решилась на крайние меры. Но сама не могла уже провести ритуал, и заставила свою племянницу, направляя неведомым способом ее волю. И Кэмиллусу долго казалось, что его память просто сохранила обрывки горячечного бреда, навеянного страшными историями, слышанными в детстве от благочестивой соседки, не пропускавшей ни одного храма и воздававшей хвалы даже Стеркулу, богу навозной кучи. Он помнил, что брел по заросшему мелкими белыми неподвижными цветками лугу туда, где его ждала лодка на неподвижной глади реки с тяжелой, как драгоценное британское олово, водой, и он силился разглядеть лицо лодочника, но оно было закрыто надвинутым на глаза капюшоном. И когда он уже почти перенес ногу в лодку, его догнала легкая тоненькая фигурка, укрытая только распущенными до пят черными волосами. Развевающимися во все стороны. Девушка о чем-то молила его и цеплялась за руку. Плакала и тянула назад, и он остановился, задержался успокоить ее — и тут лодка отчалила без него. А дальше наступила снова четно-красная пустота, и очнулся он уже от того, что старуха давала ему прохладное питье из небольшого бурдюка.

Но почему-то мысли об этом бреде преследовали его и во время выздоровления, даже когда он уже стал учиться ходить заново, овладевая ослабевшими мышцами. И все окончательно прояснилось, когда старейшины племени объявили, что настала пора завершить ритуал — закрыть все шрамы особыми татуировками, которые закроют ворота в иной мир, из которого его вытащили. Вот тут он и узнал, что второй раз невольно удивил своих спасителей — первый раз, когда выжил после укусов скорпионов, которые могли и здорового умертвить в два счета, а его кусали израненного. А другой раз — когда оказался настолько сильным, что посланной за ним на поля асфоделий перепуганной девушке, не знакомой вообще с римским загробным миром, не пришлось выкрадывать его у чужих богов. Она лишь напомнила ему о долге, и он вернулся сам.

Кэм снова потер виски, прошел пальцами к затылку — он думал, а надо ли говорить Марсу и тем более Гайе, такой чистой и честной, о том. Во что он невольно втянул их троих… Принимая решение рискнуть и провести полузнакомый, испытанный им один раз на собственной шкуре ритуал, хоть и рассказывали ему после о нем старейшины и целительница, он не ожидал, что Гайя ушла так далеко и что виной тому ее прозвище. Кто-то когда-то назвал ее Невестой смерти… И она едва не досталась в невесты Аиду, словно Персефона. Кэм и Марс вдвоем сумели ее выкрасть из-под рук самого бога подземного мира — то, что не удалось проделать Орфею с Эвридикой. Им удалось. Но условием, с которым ее отпустили было то, что девушка доставалась в невесты своему спасителю. Все бы хорошо, но их-то двое. Кэм застонал… Если бы ему еще пару лет назад сказали бы, что все это может с ним произойти, он, выросший на улицах небогатого римского квартала, поднял бы говорившего на смех. Какой Аид, когда надо помочь матери заработать хоть несколько сестерциев, чтобы было чем заплатить за комнату в инсуле?