Досье Дрездена. Книги 1 - 15 - Батчер Джим - Страница 364

Ближе к вечеру его автомобиль остановился перед маленькой частной больницей в Висконсине. Он вышел из машины в непривычно затрапезной одежде, в бейсболке на голове — мне даже завидно стало, так легко он перевоплотился. Он достал из машины небольшой рюкзак и вошел в здание. Я выждал несколько минут и снова испробовал ориентированное заклятие. Он шел по коридору; я следовал параллельным курсом по улице, заглядывая в окна.

Марконе вошел в палату. Я наблюдал за ним с улицы. На бумажной табличке, висевшей на двери, виднелась сделанная черным маркером, выцветшая от времени надпись: ДЖЕЙН ДОУ. В палате стояла единственная кушетка, и на ней лежала девушка.

Она была совсем еще молода. Я бы дал ей лет восемнадцать-двадцать… впрочем, я моги ошибиться: слишком искажала ее черты ужасная худоба. Она лежала, не подключенная к какому-либо агрегату жизнеобеспечения, но на простыне не было видно ни морщинки. Я решил, что она в коме.

Марконе придвинул к изголовью ее кушетки стул. Потом достал из рюкзака плюшевого мишку и положил ей на сгиб локтя. Следом за мишкой он вынул какую-то книгу и начал читать ей вслух. Он читал ей не меньше часа, потом заложил страницу и убрал книгу обратно в рюкзак.

А потом он снова сунул руку в рюкзак и вытянул Плащаницу. Он аккуратно сдвинул одеяло к ногам девушки и осторожно накрыл ее Плащаницей, подобрав свисавшие углы, чтобы они не касались пола. Он накрыл ее одеялом поверх Плащаницы и сел на стул, низко опустив голову. Я плохо представлял себе Джона Марконе молящимся, однако губы его повторяли одно и то же слово: «Пожалуйста».

Так он прождал еще час. Потом встал и поцеловал девочку в лоб. Лицо его разом сделалось усталым. Он положил мишку обратно в рюкзак, закинул его на плечо и вышел из палаты.

Я вернулся к его машине, уселся на капот и принялся ждать.

Он вышел из дверей больницы и застыл как вкопанный, увидев меня. Я сидел молча. Он подошел к машине и остановился рядом со мной.

— Как вы меня нашли?

— Это было нелегко, — отозвался я.

— С вами кто-нибудь есть?

— Нет.

Я буквально видел, как вращаются в его голове колесики. Я увидел, как на мгновение его охватила паника. Я увидел, как он всерьез обдумывает, не убить ли меня. Я увидел, как он усилием воли заставляет себя успокоиться, а мозг, перебрав возможные варианты, принимает решение воздержаться от силовых действий. Он кивнул.

— Чего вам нужно?

— Плащаницу.

— Нет, — сказал он, и в голосе его прозвучала нотка досады. — Я только сейчас ее привез сюда.

— Я видел, — кивнул я. — Кто эта девушка?

Лицо его утратило всякое выражение, и он не ответил.

— О'кей, Марконе, — сказал я. — Вы можете вернуть мне Плащаницу, или вы можете объяснить все это полиции, когда они приедут сюда с обыском.

— Вы не можете, — ровным голосом возразил он. — Вы не можете делать это с ней. Это может ей угрожать.

Взгляд мой расширился.

— Так она ваша?

— Я убью вас, — произнес он все тем же ровным голосом. — Если вы хотя бы дышать будете в ее направлении, я вас убью, Дрезден. Своими руками.

Я ему поверил.

— Что с ней? — спросил я.

— Постоянное вегетативное состояние, — буркнул он. — Кома.

— Вы хотели вылечить ее, — тихо предположил я. — Поэтому и украли Плащаницу.

— Да.

— Я не уверен, что это действует именно так, — заметил я. — Это ведь не так просто, как, скажем, лампочку включить.

— Но может и сработать, — возразил он.

Я пожал плечами:

— Может и сработать.

— Я попробую, — сказал он. — Это все, что у меня есть.

Я оглянулся на окно и помолчал немного. Потом принял решение.

— Три дня, — сказал я.

Он нахмурился:

— Что?

— Три дня, — повторил я. — Это магическое число. И — предположительно — именно столько времени Христос лежал, завернутый в нее. Через три дня — точнее, три рассвета, — вы будете знать, поможет она или нет.

— А потом?

— А потом Плащаницу, обернутую в простую упаковочную бумагу, вернут отцу Фортхиллу в церковь Святой Марии Всех Ангелов, — сказал я. — Никаких записок. Ничего. Просто вернут, и все.

— А если нет, вы расскажете о ней.

Я покачал головой и встал.

— Нет. Этого я делать не буду. Придется довериться вам.

Он пристально посмотрел на меня, потом выражение его лица немного смягчилось.

— Хорошо.

Я оставил его там и уехал.

Когда мы только познакомились с Марконе, он обманом заставил меня заглянуть в его душу. Подробностей я тогда не узнал — только то, что у него имеется тайна, и эта тайна дает ему столько воли и внутренней силы, сколько нужно, чтобы править одной из крупнейших преступных империй в стране. Что-то такое, что заставляет его быть безжалостным, практичным, неотвратимым.

Теперь я знал, что это за тайна.

Марконе был и остался паршивой овцой. То преступное государство, которым он правил, строилось на боли и людских страданиях. Возможно, он делал это и из благородных побуждений. Я мог понять такое, но это ничего не меняло. Благие намерения Марконе только мостили новую полосу на дороге в ад.

Но, черт подери, ненавидеть его я тоже не мог — ведь я не знал, не сделал бы я такой же выбор, окажись я на его месте.

Ненавидеть проще — но мир не прост. Мне было бы проще ненавидеть Марконе.

Не мог я этого — и все тут.

Несколько дней спустя Майкл устроил прощальный обед по поводу Саниного отъезда — теперь, когда Плащаницу вернули отцу Фортхиллу, ничто не мешало молодому рыцарю возвратиться в Европу. Меня тоже пригласили, поэтому я побрился, пришел и умял сотни полторы гамбургеров. Покончив с гамбургерами, я зашел по делу в дом, но задержался, чтобы заглянуть в прихожую.

Саня сидел в кресле и с несколько озадаченным видом смотрел на телефон.

— Опять, — сказал он.

Рядом с ним сидела на диване, закинув ногу на ногу, Молли. На коленях ее лежала телефонная книга, из которой торчал листок бумаги — я узнал в нем список покупок, забытый мною в домике на дереве. Выражение лица ее оставалось совершенно серьезным, но в глазах плясали чертики. Она подчеркнула строчку в телефонной книге красным карандашом.

— Как странно, — сказала она и продиктовала еще один номер.

Саня набрал его.

— Алло? — произнес он в трубку. — Алло, сэр. Не могли бы вы сказать, продается ли у вас табак «Принц Альберт» в бан… — Он снова зажмурился, потом повернулся к Молли. — Опять повесили трубку.

— Жуть, — согласилась Молли и подмигнула мне.

Я вышел, пока не начал хрюкать от сдерживаемого смеха. В палисаднике перед крыльцом играл в траве маленький Гарри. Наверное, считалось, что сидевшая в прихожей старшая сестра присматривает за ним.

— Привет, парень, — окликнул я его. — Не играл бы ты здесь один. А то обвинят в аутизме, не успеешь и опомниться.

Что-то негромко звякнуло в траве рядом с маленьким Гарри. Он подскочил от неожиданности и тут же потянулся к этому.

Я запаниковал и, опередив его прыжком, которому позавидовала бы иная лягушка, накрыл маленькую серебряную монетку ладонью. Руку кольнуло, как электрическим разрядом, и я вдруг испытал ощущение, словно кто-то неподалеку проснулся после долгого сна и потягивается.

Я поднял взгляд и увидел на улице у калитки машину с опущенным со стороны водителя стеклом.

За рулем сидел, лениво улыбаясь, Никодимус.

— Увидимся, Дрезден.

Он тронул машину с места и уехал. Я отнял дрожащую руку от монеты.

Потемневший знак Ласкиэль лежал в траве у меня перед глазами. Я услышал за спиной скрип открываемой двери и, повинуясь инстинкту, сцапал монету и сунул ее в карман. Оглянувшись, я увидел Саню — он стоял на крыльце и, хмурясь, смотрел на улицу. Он принюхался, раздувая ноздри, подошел ко мне и принюхался еще раз. Потом опустил взгляд на ребенка.

— Ага, — пророкотал он. — От кого-то у нас попахивает. — Он взял мальчугана на руки и несколько раз подкинул в воздух, от чего тот восторженно завизжал. — Не будете возражать, Гарри, если я украду вашего приятеля на минутку?