Ангел-наблюдатель (СИ) - Буря Ирина - Страница 176

— Я очень сомневаюсь, — еще на пару десятков градусов упала температура его голоса, — что его слово окажется достаточно весомым.

— Ах вот так! — окончательно рассвирепел я от того, что в словах его была слишком большая доля правды. — Это у нас что — весы для определения значимости свидетельских показаний появились? Специально для элиты? Будем, значит, проколовшись, козлов отпущения искать?

— Не будем, — снова оживился наблюдатель, — если Вы прекратите оказывать на меня давление. Коль уж Вы заговорили о весах, то я нахожусь здесь для того, чтобы та их чаша, на которой находятся эти дети, — я непроизвольно опустил глаза на вертящих во все стороны головы Дару с Игорем, — не сместилась в очень неприятном направлении.

— С чего бы это? — недоверчиво прищурился я.

— Я не знаю, откуда в Вашей речи взялось слово «элита», — снова начал разогреваться его голос, — но я был бы Вам чрезвычайно признателен, если бы Вы прекратили применять его ко мне. Я очень не люблю неравноправие. И мне не нравятся господствующие в нашем отделе настроения. А также то, что к мнению сотрудников, дающих отрицательную оценку предмету нашей работы, прислушиваются намного внимательнее, чем к мнению таких, как я.

— И много вас таких, радетелей за равенство? — впервые по-настоящему заинтересовался я.

— Меньше, чем хотелось бы, — неохотно признался он. — И еще меньше я приемлю давление — и Вас еще раз прошу никогда больше им в отношении меня не пользоваться. Я не считаю допустимым, чтобы сотрудников, еще не составивших окончательного мнения в отношении их объектов, усиленно склоняли к приданию ему отрицательной окраски.

Я мысленно усмехнулся. Вот вам замкнутость, не подотчетность и отсутствие доступа широких масс общественности к работе. Прямой путь к служебным нарушениям, коррупции, уничтожению добросовестности и принципиальности и искажению реальной ситуации на вверенном участке. Дай мне Всевышний это дело замять — как же я проглядевших такие перекосы внештатников умою!

— Ладно, — окончательно пришел я в благодушное настроение, — о протоколе забыли. А свое мнение — в письменном виде — дадите?

— О своем отделе — нет, — мгновенно отреагировал он. — Это — наше внутреннее дело. А свой отзыв в отношении девочки — с удовольствием. Письменно и со ссылкой на все мои предыдущие подробные отчеты. Чтобы не получилось, что они где-то случайно затерялись. И поверьте мне, сейчас намного важнее, чтобы негативное отношение к таким детям не легло в основу решения по их вопросу.

— Ну-у, — разочарованно протянул я, — один благоприятный отзыв как-то до протокола о предательском разглашении не дотягивает. Надо бы уравновесить. Списком, например, разделяющих благородное негодование халатностью в работе.

— Без официального его использования? — помолчав, спросил наблюдатель.

— Абсолютно! — уверил его я, едва сдерживаясь, чтобы не потереть в нетерпении руки. — Исключительно для придания Вашему заявлению характера массовости.

— Я бы все же хотел, — натянуто произнес он, — получить расписку, что предоставленные мной сведения не будут приложены к делу.

— Нет, я не понял! — рявкнул я, грохнув кулаком по столу. — У меня репутация есть или как? Я слово дал или что? Кто-нибудь посмеет сказать, что я его хоть раз в жизни нарушил? Я — внешняя защита или внештатники?

— Ну, ладно, ладно, — проворчал он. — Мне понадобится лист бумаги.

— Два! — крикнул я вслед метнувшейся из кухни Татьяне.

Через какую-то минуту она вернулась с десятком листов бумаги и ручкой. Влетев в кухню, она замерла у стола, растерянно водя туда-сюда глазами. Я взял у нее из рук орудия труда ценного свидетеля и протянул их вперед, над головой Дары. Они тут же дернулись и растворились в пространстве. Судя по ощущениям, этот перестраховщик даже к окну отошел, чтобы на подоконнике свои показания ваять.

Татьяна с Мариной переминались с ноги на ногу, изредка обмениваясь нетерпеливыми взглядами. Игорь с Дарой все также сидели за столом, но уже опустив на него глаза и с совершенно непроницаемыми лицами. Чтобы не изображать из себя статую, воплощающую смиренное ожидание, я тоже опустился на свой стул, строя в голове план своих последующих шагов.

— Так, — обратился я к Татьяне и Марине, — давайте согласуем действия…

— А у вас все так друг с другом разговаривают? — обратился вдруг ко мне Игорь, презрительно изогнув губы.

— Ты молчи! — от неожиданности вскипел я. — Татьяна, чтобы он здесь молчал! Чтобы оба молчали! И лучше, чтобы вообще не шевелились! А вам — объяснить им, что каждый их чих за собой тянет! Пока ваши орлы не вернутся — они добавят. Или пока я знак какой не подам, если их не вытащу. Если я вместо них вернусь, мало вам не покажется! — снова повернулся я к надувшимся Игорю и Даре.

— У нас все будет хорошо, — тут же выскочила вперед Татьяна. — Я обещаю. А тебе наверх нужно, побыстрее! Я даже думать боюсь, что там сейчас творится…

А ведь она права, подумал вдруг я. Сначала нужно было бы, конечно, свежие резервы для перелома в сражении обеспечить. Или ключевых свидетелей защиты для того момента, когда обвинение исчерпается. Или козыри в рукаве — как хотите. В ход следствия, которое уже наверняка полным ходом идет, вмешиваться не буду — пиковой дамой под занавес выступлю. Но вот обстановку, особенно у хранителей, на месте оценить не помешает, а то они все карты смешать могут.

Я раздраженно глянул в сторону окна. О, идет уже, писатель!

У хранителей я обнаружил ту самую атмосферу, что и ожидал. Взрыв патриотизма и всеобщую мобилизацию. Вот эти носители высокой идеи всегда так. Сначала ничего вокруг себя ни видеть, ни слышать не хотят, преданно задрав носы к знамени, а как кого из них за горло взяли — бац, и все в народное ополчение. И с кольями на атомную бомбу — авось она убоится праведного гнева. А главное — устыдится перед лицом стойкой веры.

А их руководство, на совещание которого я, между прочим, без каких-либо преград попал, вообще обсуждало планы — ни много, ни мало — организации подполья на местах. Хотя планы — это громко сказано. Ничего, кроме «Не допустим», «Покажем» и «Отстоим», я так и не услышал. Пришлось объяснять, что партизанские вылазки хороши лишь как часть действий регулярных частей. И что в любом конфликте нужно устранять его причину, а не пар в периферийных стычках выпускать. Чем положено заниматься профессионалам, а народу хорошо бы свое веское слово сказать в коллективном заявлении в их поддержку.

Договорившись с хранителями, что они не полезут пока на амбразуру с воплями о нарушении прав их отдельных собратьев, я кинулся назад на землю. Первым делом нужно было подорвать впечатление о единодушности мнения наблюдателей в отношении мелких — вескими аргументами. Их мне указанные в списке Дариного наблюдателя давали охотно. В целом. После моего намека на то, что сложившаяся ситуация вполне может потребовать служебного расследования принципов работы их отдела. На предмет добросовестности и чистоплотности его сотрудников на местах. С привлечением в состав следственных бригад как моих ребят, так и внештатников. Пару раз пришлось даже уже полученными заявлениями перед носом помахать, подтверждая, что требуемый отзыв определенно не первым окажется.

Я, кстати, интересную деталь заметил. Хранители на земле практически всегда человеческие имена себе брали — по крайней мере, при переходе в постоянную видимость. Мы с ребятами тоже — чтобы в любой операции каждый приказ исполнял именно тот, кому следует, а не все скопом то в атаку бежали, то с флангов заходили. А вот наблюдатели все свои заявления подписывали парой букв и цифр. Лично мне это прямо сказало, что они изначально не имели ни малейших намерений вживаться в свою миссию на земле, детально в порученном деле разбираться. Так — как роботы пристроились рядом, методично и механически фиксируя показания датчиков.

Когда я одного такого перепрограммировал на вдумчивый анализ полученных данных, меня вдруг вызвал руководитель Анатолия. Он на том совещании хранителей первым с моим планом действий согласился — вот что-что, а умение стоять за своих до конца у хранителей не отнимешь. То ли они с людей на себя такой подход переносят, то ли наоборот. Оказалось, что у них родилась идея. Я напрягся. Когда у наших штатских появляются идеи, у меня появляется головная боль.