Дом последней надежды - Демина Карина - Страница 84

…или вот та юдзё, которая, презрев все указы, прогуливается по рынку в поисках клиента. Ее пояс приспущен, а в руках на длинном стебле покачивается тряпичная хризантема. Не стоит обращать внимание, что кожа юдзё нет-нет да побледнеет, покроется мелкой чешуей, а движения обретут змеиную гибкость и…

…она тянет мужскую силу, розовея и молодея…

…тот старик-нищий, что замер на перекрестье улиц с протянутой рукой. Вложи монетку, и он поделится удачей, но уж больно грязен и неопрятен старик, а потому многие обходят его стороной, иные и бранятся, и те находятся, которые камень швыряют, а после удивляются, откуда взялись тридцать три несчастья в их судьбе.

Я дала ему золотой.

Почему бы и нет? Мне нужна удача… мне надо много удачи, иначе ничего не выйдет…

— Все у тебя получится, та, которая видит сокрытое. — Склеенные многолетним молчанием губы старика разомкнулись, и монетка исчезла во рту. В лицо вдруг пахнуло горячим ветром, и мы оказались на другой стороне рыночной площади.

Узкая улочка.

И горбатый мостик, через который не всякая нечисть способна перебраться. И топчется, вздыхает тяжело криворотый носильщик, то и дело тюк свой огромный поправляя. И мне лучше не приглядываться к тому, что спрятано в нем.

Целее буду.

За мостиком — дорога, широкая и выложенная круглым камнем, а значит, пересекли мы черту, которая отделяет белый город от иного.

Парк открыт.

Здесь ныне тихо.

День холодный, да и… кому гулять? Солнце поднялось высоко, повисло начищенною бляхой. Небо синее, ясное, отражается в ледяных зеркалах. А те трещат под ногами и…

— Не замерзнешь? — Урлак нарушает молчание.

— Нет.

Холода я и вправду почти не ощущаю. Зато…

Иоко никогда не приходила сюда зимой. Да и весной наведывалась нечасто. Ни к чему девице хорошего рода показывать себя перед всякими там… а вот отец, когда был жив, любил приезжать сюда. И не один. Матушка надевала самое лучшее свое платье, всякий раз иное. Она выбривала лоб, чтобы после, набелив лицо, собственноручно нарисовать два черных уголька бровей.

Иоко давали бумажный зонт и доверяли крохотную корзинку, в которой… проклятие, она забыла, что же в этой корзинке лежало… главное, что-то очень нужное… и была весна.

Зеленая трава.

Свежесть воды. И бледно-розовые цветы вишни, чей запах дурманил. Их было так много, что воздух и тот окрашивался розовым цветом. Порой поднимался ветер, он кружил лепестки, собирал их горстью, складывая узорами, будто приглашая поиграть…

Иоко смеялась и ловила лепестки. И отец тоже смеялся, а мама хмурилась, но тогда и ее недовольство виделось частью удивительной игры.

Я сглотнула и прижалась к плечу Урлака.

Та, чужая память, не должна причинять боли, но я все равно ощущаю ее остро. А ведь был и другой парк, с качелями, с каруселью и лошадками, которые бегали по кругу. Лодочки с полетом до небес и редкий отдых, потому что нет для ребенка хуже праздного времяпровождения. Лучше делом заняться. Очередным.

— Значит, я теперь твоя жена? — Вопрос все-таки требовалось прояснить. А что ветер и… сливы дремлют. Темные стволы, легкая серебристая взвесь инея на ветвях… они переживут эту зиму.

А я?

— Не совсем. — Урлак коснулся моей шеи и проворчал: — Холодная… о чем ты вообще думаешь, женщина?

— О том, что с тобой делать.

Он фыркнул и рассмеялся.

А я улыбнулась. Смех у него… хороший смех, открытый… и мне тоже хочется смеяться, правда, и плакать тоже. Слезы — то наследие, от которого, похоже, мне не избавиться.

— Мы будем жить долго и счастливо, — сказал Урлак, а у меня не возникло желания спорить. — И ты родишь мне детей.

— А если нет?

Счастье, оно на самом деле иллюзия. Вот есть, а стоит присмотреться… в нем правды не больше, чем в личинах, которые примеряют чудовища. Поэтому, Иоко, не стоит обманываться…

— Значит, не родишь, — спокойно ответил Урлак. — Захочешь, подберем кого…

А здесь это просто.

Здесь нет социальных работников и комиссий, которые бы постановили, что одинокая женщина после сорока с воспитанием сироты не справится…

— Не захочешь…

Он пожал плечами. И просто обнял. Уткнулся носом в шею, опалил дыханием и проворчал:

— Я же говорю, что ты слишком много думаешь… проще быть надо.

— Я стараюсь.

— Плохо стараешься…

Я легонько толкнула его в бок, но Урлак этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Хочешь, я тебе голову врага принесу? — поинтересовался он, сжимая меня еще крепче. Вот же… медведь… хотя нет, медвежьего в нем ничего нет, это другой хищник, гибкий и опасный.

И… рядом с ним будет спокойно.

Он и вправду принесет мне голову, если скажу. А я… скажу? Это ведь так просто… та женщина, родившая Иоко, недостойна зваться матерью.

Она хочет убить нас.

И убьет, если дать возможность. Она… возможно, убила нашего отца… и подозреваю, что не только его, уж больно дурной запах от нее исходил, но… я молчу.

Долго.

Мы просто смотрим, как падает снег. Там, в хрустальных чертогах, наверное, свои сливы цветут, и снег — их лепестки, которые не способны существовать в мире людском, где слишком много грязи. Красота мимолетна, и надо ловить мгновение.

Тишина.

Ее нарушает лишь дыхание Урлака. И мое собственное. Это тоже песня, которую поддерживает ветер. Он играет на ветвях слив, и деревья отзываются, когда звоном, когда стоном. Где-то похрустывает лед…

Я осталась бы…

Почему бы и нет? Как там, остановись, мгновение, ты прекрасно… и не стоит остаться в нем?

— Это старый обычай… женщин у нас всегда было мало, но… говорят, раньше они рождались… — его голос звучал тихо, мягко, обволакивая. — На острове Ниффсег жила красавица, кожа которой была белее зимнего снега, глаза — что лед, а волосы подобны солнечным лучам, когда те пробивают толщу воды…

А он романтик.

Правда, в жизни не признается, но все равно… и сказки рассказывает… мне, пока детей нет, а будут, так и им… я почему-то представила эти сказки, страшные и кровавые — в этом мире другие невозможны, но жуткие и привлекательные одновременно.

Ощутила запах дыма на губах.

И тихий скрип ставен… нечисть тоже любит всякого рода истории…

— …многие воины желали взять ее в жены. Ей приносили и слезы моря, и белые жемчуга, серебро и золото, меха белой лисицы и даже кости морских драконов, резьбой украшенные. Она принимала дары, но никому не давала слова…

…подозреваю, финал у этой истории не слишком веселый, но весьма поучительный.

Если закрыть глаза, я увижу его мир. Серое море, которое иногда, на закате, к примеру, расцветает иными красками. Ненадолго. Его желание прихорошиться скоротечно, а норов суров. Острова из камня, крохотные, словно бусины чудовищного ожерелья. Они поросли мхом и мелкими деревцами, столь уродливыми, что даже птицы брезгуют вить гнезда на искореженных их ветвях.

Они селились в скалах.

Белые чайки.

Крачки.

И толстые неповоротливые короткоклювы, за яйцами которых лазали все мальчишки, соревнуясь, кто заберется выше.

…корабельные сараи. И каменные дома с темными крышами. Низки дымов, вытягивавшиеся в небеса. Сырость. Запах моря и соль на губах.

— …она собрала всех, кто желал назвать себя ее мужем, и сказала так. Принесите мне то, что вам и вправду дорого, и тогда я подумаю, кто больше иных ценит меня…

Глупая женщина.

И самонадеянная. Я тоже такой была, пусть и немного иначе. Но почему бы и не дослушать сказку? Не досмотреть? В прошлой жизни я была лишена воображения.

Что ценного есть на островах?

Жемчуг?

Его привозят с других берегов, где обитают смуглокожие люди, которые способны опуститься на дно морское и из всех раковин выбрать нужные. Эти люди научились разговаривать с огромными зубастыми рыбинами, каждая из которых величиной с корабль, и потому с ними приходится торговать.

Они ценят железо и за самый плохой нож готовы отсыпать горсть розовых жемчужин.