Чудовище Карнохельма (СИ) - Суржевская Марина - Страница 52

— Снова будут резать животных? — меня передёрнуло, стоило вспомнить помост, заваленный тушами.

Гудрет сглотнул.

— В Билтвейд в жертву приносят людей, Энни. Юных дев.

— Что?

Кажется, все внутри меня похолодело. Я приняла странные обычаи фьордов, смирилась с ними. Но это? Теперь понятно, почему так мрачнеют ильхи, стоит произнести загадочное слово — Билтвейд. И почему в их взглядах вспыхивает злость и обреченность.

— Для Билтвейда риары частенько воровали чужих дев или дикарок, ведь никто не хочет отдавать своих. В ночь перед жертвой дева становится утехой. К ней приходят ильхи, чтобы отдать… часть себя и подарок для хёггов. А после ее отдают на растерзание.

— Я не верю… — беспомощно прошептала я, мотая головой. Нет, это не может быть правдой. Это ведь… ужасно! Тофу знала? Конечно, знала… Но не сказала мне. И прошлой ночью придержала чашу с жертвенным вином, чтобы я выпила. Она могла прогнать меня с площади, но не сделала это. Хотела, чтобы я осталась.

Почему?

Горло сдавило страхом и непониманием. Глупая Энни! Я поверила, что обрела дом и почти семью? Гудрет прав. Я лишь чужачка. Я ничего не понимаю, бреду на ощупь и верю добрым словам. Верю, что не обидят. Словно собака, которую раз за разом отбрасывают сапогом, а она снова подползает!

— Не верю, — повторила я.

— Я говорю тебе правду. Я ведь не риар Карнохельма, — язвительно добавил Гудрет. — Я выл от ужаса, когда понял, куда тебя утащил хёгг. И бросился следом с тот же день. Нам надо уходить, Энни. Сейчас же!

Перед глазами замелькали картины вчерашней ночи. Кровь, что лилась рекой. Лихорадочный блеск в глазах ильхов. Черепа животных… Дикость Рагнвальда… Фьорды прекрасны, но так жестоки.

— Ты моя лирин, я буду защищать тебя! — жарко прошептал Гудрет. И снова осторожно коснулся моей руки. — Тебе понравится в моем доме! Он стоит возле источника. И каждое утро я буду печь для тебя булочки и пироги. Я буду любить и почитать тебя, Энни! Со мной тебе будет хорошо. Забудь Карнохельм, это ужасное место!

Я молчала. Дом, выпечка… Разве не об этом я мечтала? Гудрет озвучил все, о чем я грезила. Да и сам он хорош. Мне бы обрадоваться, но почему-то я ощущаю лишь отчаяние и грусть.

— Это все Зов и кровь в вине, — яростно выдохнул ильх. — Они привязывают тебя к Карнохельму. К камням, деревьям, воде. Ко всему. Нельзя пить жертвенную кровь, нельзя давать руку риару!

— Я не знала… — обхватила руками колени. Боги, что же мне делать?

«Уходи, еще есть иной путь…. — сказала в голове старая вёльда. — В Карнохельме тебя выберет смерть!»

Неужели в словах старухи есть правда? Зачем я Рагнвальду? Ведь он ни разу не сказал мне о чувствах. Даже о том, что я ему нравлюсь. И о Билтвейде тоже не сказал, и о корабле. Ему надо научиться управлять хёггом, может, в этом причина. А что же дальше? Риар принадлежит всем, каждую ночь к нему будет приходить новая дева. Так рассказывала Тофу, и я ужасалась. Рагнвальд никому не сказал, что я его нареченная. Говорил, что отпустит. А сам выставил стражу на трех мостах…

Моя голова шла кругом. Я не понимала, кому и во что верить. И все же…

— Я не могу уйти с тобой, — прошептала я. — Не могу. Я должна… разобраться.

Несколько томительных минут ильх молчал. Потом тяжело вздохнул.

— Что ж… Значит, так. Я уйду. Проводишь меня, Энни?

Я кивнула. Не в силах смотреть ильху в глаза. К моему удивлению, он двинулся в сторону Нирхёльда.

— На мостах стоит стража, мало ли, какой приказ отдал риар, — хмуро пояснил Гудрет. — Лучше пройти здесь.

И снова я ступила на висячий мост. Но на этот раз страха перед бездной не было. Внутри меня тоже раскрылась пропасть, и она была страшнее. Оказавшись на разрушенном мосту, я глянула в сторону дома Рагнвальда и отвернулась.

— Кажется, пора прощаться, Гудрет.

Он постоял, рассматривая меня. Потом дернул веревку на своем мешке, вытащил кожаный бурдюк.

— Ты бледная, Энни. Выпей, здесь травы и мед. Это придаст тебе сил.

Я глотнула ароматный горячий напиток — раз, другой. Ильх придержал бурдюк, когда я хотела отстраниться. И внутри кольнуло дурное предчувствие. Так же сделала ночью Тофу…

— Тебе пора идти…

Он склонил голову. И я почему-то удивилась, какие темные у Гудрета глаза. Совсем не похожи на колючую синеву… Совсем другие.

— Я дал клятву, Энни, — тихо сказал он. — Я не брошу тебя, хоть ты и не понимаешь опасности. Ты чужая здесь, я должен о тебе позаботиться. И мы уйдем вместе.

Что?

— Карнохельм еще спит, сегодня всем не до тебя. А ночью продолжит праздновать. Другой возможности не будет. Риар сейчас с воинами, он не хватится тебя до утра.

Я заторможено кивнула, плохо понимая, что говорит ильх. Мысли в голове разбегались…

— Идем же, — шептал Гудрет. — Идем скорее!

Он тянул меня и тянул, к самому краю пропасти. Но даже когда начал спускаться по скользким уступам скалы, я снова не испугалась.

— Уйти можно только с этой стороны, — ильх глянул в сторону башни.

Я тоже, но глаза затянуло туманом.

— Я так странно себя чувствую… — пробормотала растеряно. Язык казался распухшим и сухим. — Надо взять плащ…

— Нет времени! — Гудрет тревожно прислушался и помог мне спуститься. Вдоль скалы тянулась узкая полоса гнилых досок. Когда-то это тоже был мост, до того, как соорудили каменный. Сейчас деревянный настил местами сгнил, но по нему все еще можно было пройти. И почему-то мне было совсем не страшно идти по нему, лишь странно. Голова ощущались как воздушный шарик — легкой-легкой. Кажется, что дунь ветер сильнее — и улетит.

— Скорее, лирин! Надо дойти до перевала! Там мы сядем на хёггкар.

Гудрет тянул и тянул меня за собой, я шла. Деревянный парапет закончился, и мы снова поднялись по скользким каменным ступеням. А потом вышли на склон горы. Гудрет вздохнул с облегчением, ступив на твердую землю.

Мне было все равно.

На ветви засохшего дерева сидела сова. Нет, две совы. И обе таращились на меня. Та, что слева, сорвалась с ветки и пролетела мимо, почти мазнув меня крылом.

— Пошла! — отмахнулся от птицы Гудрет.

Я нахмурилась. Но подумать здраво не получалось. А ильх все шел и шел, тащил меня за собой. Склон закончился, мы спустились по камням к воде. Здесь поток вливался в узкую щель холодным ручьем. Стены густо заросли мхом и какими-то кустарниками. Идти было трудно. Платье цеплялось за острые камни, а туфли давно промокли. Холодно…

— Потерпи! — сказал Гудрет. — Другого пути нет!

Я промолчала. Над ущельем вились птицы. Совы. И это было странно. Разве сова не ночная птица? Хотя… света становилось все меньше. Но когда закончился этот день? Ведь было ранее утро? Совсем недавно я кружила вокруг Рагнвальда, пытаясь уколоть его ножом. Или это было давно? Сколько прошло времени?

Мы стояли в ущелье, освещенном лишь налитой полной луной. Впереди темным блюдцем лежало озеро. Вода в нем казалась густой смолой. Холодный ветер обдувал лицо, но здесь, у земли, было довольно тепло. Между камнями стелился пар. Где-то совсем рядом бил горячий источник.

Длинные голубые тени касались скал и редких деревьев. И я понятия не имела, как мы сюда попали. И насколько далеко от города успели уйти. Но судя по тому, что на небе звезды, а тело ломит от усталости — далеко.

— Надо перейти озеро, пройдем по краю, — оборвал мои размышления Гудрет. Искоса глянул на меня и принялся раздеваться. Стянул свою безрукавку и рубаху, разулся. Штаны, подумав, лишь закатал.

— Тебе лучше снять ботинки и верхнее платье, Энни. Я понесу их, чтобы не намокли.

Я потерла лоб, пытаясь вернуть себе ясность мыслей. Горло пересохло, но пить их бурдюка Гудрета я точно больше не стану!

— Платье, Энни, — прошептал ильх. — Его надо снять. Ты слышишь?

Я неловко потянула завязки у горла, стянула ткань, оставшись в тонком нижнем платье. Поежилась от ветра. Гудрет резко отвел взгляд, но позже, чем надо. Я разулась и отдала сверток с одеждой парню. Он сложил все в мешок, поднял повыше. И повернулся к озеру.