68 Русское слово картофель ( картошка) восходит к немецкому kartoffel, которое, в свою очередь, является видоизменением итальянского слова tartuffel.

182

отдадим. Когда мне говорят о холопстве русского народа, я спрашиваю:

«А вы русский язык слышали?» Как-то я в Турции слышала, как на за-

дах какого-то ресторана рыбного разговаривали наши бабы. И вот одна

баба другой говорит: «Я ему говорю: «Куда идешь-то? Куда идешь-то?

Нет ведь там ничего!» Ты узнаешь? Немец или англичанин может идти

туда, где нет ничего?! Бабы, срывая глотки, орут ему, что там нет ничего,

а он идет! В то время, когда это все складывалось, в VIII веке, мы в мощ-

ности языка потеряли много: потеря купольных носовых и роскошных

шипящих. Но язык – живое тело, с этим не поспоришь.

Начала я читать книгу про Пастернака69. Она мне сразу не понра-

вилась, хотя читается она хорошо. С самого начала он впадает в очень

серьезные ошибки, которые связаны с интонацией, в которой он пи-

шет. Я понимаю, что делает интонация безграничной и всеобъемлющей

любви: я вытаскиваю предмет своей любви из сравнительного ряда, он

становится несравненным, чем я обеспечиваю ему достаточную высо-

ту, а себе – свободу говорения. Я признаю за любовью это право: моя

мама самая красивая, мой ребенок самый лучший – это естественное по-

ложение вещей, и нарушать его не надо, но когда речь идет о таком со-

чинении… Я сразу напоролась на то, что Пастернак якобы ищет смысла

в словах, а Мандельштам якобы стремится к бессмыслице. Это абсолют-

ная глупость. То, что в этом плане сделал Мандельштам, практически не

делал никто. Для Мандельштама отсутствие какого-то качества не есть

пробел и пустое место, это новое качество и новое состояние. Никакой

утраты смысла здесь нет. Когда он говорит: « Бессонница. Гомер. Тугие

паруса… »70, – он сразу начинает с немыслимого масштаба. Бессонни-

ца – это не есть не сон, это совершенно особое состояние, может быть,

даже состояние измененного сознания. Бессонница, Гомер – мощность,

античность. Тугие паруса – движение и скорость. Получается, что он враз

вводит три немыслимо огромных пространства. Или: « Мы смесь бессол-

нечную пьем»71. Бессолнечная смесь – это не тьма. « И блаженное, бес-

смысленное слово / В первый раз произнесем…»72 Ну что тут говорить!

Это всегда новое состояние, которое не есть недостаточность. Поэтому

в этом плане Быков совершенно не прав.

Когда пишут об обожаемом, становятся необъективными, что-то те-

ряют. Мандельштам сразу начинает с максимально крупного « Я по лесен-

69 Быков. Д. Л. Борис Пастернак / Серия : ЖЗЛ. М., 2005.

70 О. Э. Мандельштам. «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…».

71 О. Э. Мандельштам. «Твое чудесное произношенье» (И столько воздуха и шелка /

И ветра в шепоте твоем, / И, как слепые, ночью долгой / Мы смесь бессолнечную пьем» ).

72 О. Э. Мандельштам. «В Петербурге мы сойдемся снова…».

183

ке приставной / Лез на всклоченный сеновал, – / Я дышал звезд млечных

трухой, / Колтуном пространства дышал» 73 . Пастернаку, для того чтобы

просто крутиться, хватает запаха, звука, тактильного ощущения. А даль-

ше идет словесное строительство, которое он ведет так, как птица строит

гнездо, это производит самое чарующее впечатление на читателя. Когда

экстазное состояние читателя кончается раньше, чем у поэта, – это плохо.

Некоторым не кажется, но, если копаться (избави Бог копаться в поэзии),

неточностей у Пастернака и случайных слов много. Когда я читаю: « При-

бой, как вафли, их печет 74», – это ужасно. Вы видели, как вафли пекут?

Ю. К.: Майя, это дурновкусие.

М. Н.: Да, но он этого не знает. В этом плане, я считаю, что прав

Иван Алексеевич Бунин: если он не видит точно, что за птица сидит, он

никогда не скажет дрозд или скворец, он скажет птица.

Ю. К.: Антиэффект от книги Д. Быкова получается оттого, что Бы-

ков – человек необразованный, не имеет научного склада ума. Он сделал

классификацию по разным основаниям. Он взял несколько замечатель-

ных поэтов: Ахматова, Маяковский, Мандельштам, Блок – сопостави-

тельные главы. Он взял эту парадигму, Пастернака он оттуда изъял, и ему

пришлось придумывать отрицательные качества для Ахматовой, Мая-

ковского, Блока, чтобы опустить их ниже Пастернака. А это уже престу-

пление. Это не научный подход, несмотря на то, что, я понимаю, что он

работает апологетично по отношению к Пастернаку.

Мне рассказывали случай: ребенку исполнился месяц, пришли гости.

Мать ведет гостей в детскую комнату, там стоит колыбелька, в ней – ре-

бенок. Ребенка, видимо, не переворачивали, когда он долго спал, поэтому

у него голова кривая, еще диатез, весь измазанный зеленкой, укаканный,

уписянный… И она говорит: «Смотрите, какой красивый мальчик! Это

я вам объективно говорю, не как мать». Вот тоже самое сделал Дмитрий

Быков с Пастернаком. Мать-то я оправдываю, а Быкова нет. Вот это вли-

яние посткнижной культуры, когда все визуализируется. Быков создает

визуальный облик гиганта.

М. Н.: Мне тут сказали, что Вознесенский – величайший поэт…

Ну вы что, товарищи? Тогда скажите мне, кто Пушкин? Если Вознесен-

ский – величайший поэт, то кто тогда Пушкин?

Ю. К.: Вспоминаю слова Иосифа Бродского, который по поводу

Вознесенского и Евтушенко сказал, что если уж сравнивать Вознесен-

73 О. Э. Мандельштам. «Я по лесенке приставной…».

74 Б. Л. Пастернак. «Волны» («Передо мною волны моря. / Их много. Им немыслим

счет. / Их тьма. Они шумят в миноре. / Прибой, как вафли, их печет»).

184

ского с Евтушенко, то Евтушенко более поэт, чем этот трюкач. Примерно

так он сказал.

М. Н.: Да. В нем больше жизни, человеческого тепла. Я вообще

всегда бросаюсь грудью защищать Евтушенко. Во всех его розовых шу-

бах и пестрых пиджаках…

Ю. К.: …и ужасных жилетах!

М. Н.: …во всем этом есть радость жизни. А еще у него есть пре-

красное, очень редкое качество: есть люди, которые в тот момент, когда

говорят, абсолютно правы. У Евтушенко вся поэтика на этом построена.

Ю. К.: Я прочитал его книжку «Записки шестидесятника». Я уди-

вился тому, как он себя любит и как он не различает своих стихов. Быва-