Карфаген смеется - Муркок Майкл Джон - Страница 122

— Все получится, я уверен. Мне очень жаль, что пришлось причинить вам такое неудобство, полковник. Но следует сохранять доверие. Это крайне важно, вы же понимаете. Как только получите подтверждение, телеграфируйте в Первый национальный банк. Тогда мы переведем все в наличные.

Я удивился:

— Ведь это привлечет нежелательное внимание!

— Нам нужно все внимание, какое мы можем привлечь, полковник. Мистер Гилпин в Вашингтоне прямо сейчас, он получает свои деньги, а мои уже в банке, в сейфе. Стоит сложить все эти средства — и я тут же появлюсь перед фотографами. Верьте мне, полковник, ничто не производит на людей такого впечатления, как вид настоящих долларовых банкнот. В этой части света куча долларов — это лучшее доказательство искренности и серьезности, лучше, чем письмо о неограниченном кредите от Государственного банка Англии.

— Что ж, мистер Роффи, надеюсь, вы правы. Это чрезвычайно утомительно и немного сложно для меня — сделать телеграфный перевод на такую сумму, притом внезапно. Вы знаете, как французы относятся к подобным вещам.

Я ни на секунду не поверил, что Коля мог раздобыть такую большую сумму, но даже если бы он прислал шестую часть денег, это уже подтвердило бы мою финансовую состоятельность. Через несколько дней римская катастрофа позабудется, и все придет в норму. Американские газеты непрерывно требовали новых сенсаций. Несомненно, какой–то ужасный пожар или обрушение здания отвлекут внимание публики от катастрофы дирижабля. Тем временем я объясню, что мои средства очень медленно освобождаются из–за особенностей финансовой политики французского правительства, а потом они больше не понадобятся. В эти рациональные размышления вторглось некоторое беспокойство. На следующий день, когда никакой телеграммы от Коли не пришло, я отправил другое сообщение: «Срочное финансовое дело. Пожалуйста, ответь». Я не стал показывать эту телеграмму мистеру Роффи, когда он заглянул ко мне, направляясь на обед с мистером Гилпином («Вернулся из Вашингтона с саквояжем, полным банкнот»), остановившимся в отеле «Гайозо». Мне пришло в голову, что я ничего не дождусь от Коли, потому что у меня нет его нового адреса. Возможно, он как раз ехал в Соединенные Штаты вместе с Эсме.

Я очень волновался из–за того, что не мог сообщить Коле всю правду, но я не хотел втягивать его в свои проблемы и вдобавок не собирался выдавать свое местонахождение французской полиции. Возможно, я уже зашел слишком далеко. Коля мог подумать, что прикроет меня, если не ответит. К следующей среде я по–прежнему ничего не получил. Я успокаивал мистера Роффи, объясняя ему, что мой французский банк — просто отделение швейцарского банка. А в швейцарском банке заявили, что в Мемфисе нет отделения Первого национального. Тогда я отправил телеграмму за подписью «Питерсон» в свой прежний банк, «Кредит лионез» на бульваре Сен–Жермен, сообщив адрес банка в Мемфисе и указав, что они должны как можно скорее переправить оговоренную сумму. Копия этой телеграммы удовлетворила мистера Роффи, хотя он по–прежнему оставался мрачным и нервным. С мистером Гилпином я столкнулся лишь однажды, около Корт–сквер, небольшого парка в центре города. Встреча была случайной, и он странно на меня посмотрел, как будто полагал, что я уже обманул его доверие. Я, изображая полное спокойствие, сказал, что все в порядке. Он ответил: «Рад слышать», — и поспешно удалился. Он, казалось, переживал неудачу не так мужественно, как его друг.

Желанное успокоение пришло, когда я в тот же вечер сел в большой лимузин и отправился с майором Синклером к дамбе. Пароход, по его словам, зафрахтован «Ли компани», которой владел тот самый Роберт Э. Ли из песни[212]: «Когда–то по этой реке плавало более сотни больших лодок. Теперь осталось не больше десяти». Плавучие театры и частные туристические поездки приносили основной доход немногочисленным мелким бизнесменам. Майор спросил, говорил ли я кому–нибудь о предстоящей встрече. Я уверил его, что никому не сказал ни слова.

— Сегодня важная ночь, — произнес он и повторил это несколько раз по дороге к пристани. — Будут приняты важные решения.

Я подумал, что стоило бы попросить его о помощи в решении моей финансовой проблемы, но вовремя сдержался. На данном этапе подобная просьба была совершенно неуместна.

Последние лучи заходящего солнца касались поверхности воды, река была спокойной и грязной. Пробиваясь сквозь густые облака, они скользили по железным опорам огромных мостов и причалов. В этом тусклом свете все выглядело нереальным, как на плохой кинопленке. У пристани стояло четыре корабля, два совсем маленьких, а один — очень большой. Белые корпуса в свете солнца казались то коричневыми, то красными. Мрачные толпы негров, двигавшиеся к Фронт–стрит, напоминали индейцев чикасо[213], возвращающихся из охотничьей экспедиции, — я словно вернулся в те дни, когда Дэви Крокетт[214] пил в таверне Белл. Славный герой пограничья, конгрессмен, мыслитель и человек дела — как и я. Как и меня, его бросили друзья. Крокетт стал мучеником, он погиб в одном из самых первых сражений со сторонниками папы римского.

Несколько черных автомобилей, похожих на наш, уже стояло на дамбе. Из них выходили мужчины в тяжелых пальто и широкополых шляпах. Лиц разглядеть я не мог. Все гости, казалось, предпринимали немалые усилия, чтобы их не опознали. Мужчины поднимались на борт огромного колесного парохода, возвышавшегося над другими лодками, пришвартованными поблизости. Совсем недавно на высоком кремовом борту корабля золотыми буквами написали название. В рулевой рубке готовились к отплытию одетые в форму моряки. Другие собирались отдать швартовы. «Натан Б. Форрест»[215] уже стоял под парами. Двигатель шумел, корабль вздрагивал, и его корпус бился о крепкие доски причала. Подняв воротники пальто, чтобы защититься от пронизывающего холодного ветра, мы пробрались мимо тюков и бочек к сходням, где присоединились к остальным гостям. В отличие от морских судов, к которым я привык, на пароходе было три палубы, а над ними возвышалась рулевая рубка. Первая палуба располагалась практически у ватерлинии: все подобные корабли строились с плоским днищем — так легче преодолевать речные отмели. На корабле пахло свежей краской. Когда я коснулся рукой деревянного столба, чтобы удержать равновесие, пальцы прилипли к поверхности. «Натан Б. Форрест» отремонтировали всего пару дней назад, покрасив все в красный, белый и синий цвета. Майор Синклер проводил меня по металлическим лестницам на верхнюю палубу, где располагались небольшие частные каюты.

— Мы займем вот эту. — Он открыл дубовую дверь и зажег керосиновую лампу, висевшую на цепи у потолка. — Будьте как дома.

Майор говорил с обычной любезностью, но было ясно, что он думает о каких–то других делах. Синклер продемонстрировал мне обстановку каюты, показал полку с безалкогольными напитками в маленьком шкафчике над единственной койкой. В каюте также преобладали национальные цвета: синие стены, красная ковровая дорожка, белые простыни и подушки. На стене над койкой висели скрещенные флаги Союза и Конфедерации. Теперь стало очевидно, что важное соглашение, которое следовало любой ценой скрыть от непосвященных, напрямую связано с государственной политикой. Я не мог представить, чего эти люди хотят от меня, — может, они собирались предложить мне официальную должность, например, место первого советника по науке штата Теннесси. В таком случае я мог бы следить за постройкой абсолютно новых аэродромов в Нэшвилле, Мемфисе, Чаттануге и в других местах. Теннесси стал бы образцом для всех Соединенных Штатов. Я предположил, что через несколько лет смог бы вернуться в Вашингтон, возможно, в качестве первого ученого секретаря. Я выстроил бы новые научные и технические схемы, объединив всю страну от Калифорнии до канадской границы, я создавал бы электростанции, аэродромы, фабрики, чтобы производить самолеты, автомобили и локомотивы, современные верфи, чтобы строить новые виды суперкораблей, о которых я мечтал. Я не Lügner[216], как этот высокомерный shnorer[217] Эйнштейн, так одурачивший всех американцев, что они сделали его национальным героем. Мои летающие города поднялись бы над Канзасом — сверкая и шумя, они помчались бы над прериями, где прежде кочевали сиу и пауни. Люди снова станут кочевниками, но по–настоящему цивилизованными. Но там, где прежде человек ограничивался вигвамами и travois[218], теперь он будет использовать электроэнергию. Люди смогут перемещаться туда, где погода хороша, а запасы велики. К 1940 году Соединенные Штаты станут цитаделью просвещения и научных чудес. Они воспротивятся наступающей Восточной Африке, принесут спасение Европе и даруют России новую Византию. Но мог ли я тогда догадаться? Карфаген прорвал нашу оборону, напал на наших самых бдительных стражей, когда они спали. Меня наделили даром пророчества, а я слишком много думал о себе и не сумел воспользоваться чудесной способностью. Они вложили кусок металла мне в живот. Он может вырасти. Эта угроза постоянна. Но я справлюсь. Я не рожу их чудовищное дитя. Я не их n’div Я истинный сын Днепра и Дона. Я — свет против тьмы. Я — наука и истина, и меня нельзя судить, как вы судите обычных людей. Но 1а febbre[219]. Я — Прометей, сошедший с гор Кавказа. Я несу слова грека и свет, который надобен, чтобы прочесть их и увидеть всех еретиков. Я пою «Начальника жизни нашея»[220]. Христос воскрес! Христос Сын и Единственный Бог одолел Отца, который предал Его. Он изгнал еврейского Иегову. Их бог блуждает по земле, плача и простирая руки. Авраам предал своего сына. Иегова предал всех нас. Передайте греку, что мы следуем за Ним. Пусть папа римский и все его легионы падут на колени с криком: «Kyrios! Мы признаем Тебя!» И в Риме появится новый хозяин, и Он будет могучим владыкой. Он посмотрит в будущее и увидит, что это хорошо. И Его избранниками станут люди знания, создатели чудес, капитаны летающих городов.