Двенадцатая реинкарнация. Трилогия (СИ) - Богдашов Сергей Александрович - Страница 161

— Неплохой у вас аппетит. Люди годами и делом доказывали Партии свою преданность.

— Угу. Преданность я точно доказывать не собираюсь. Это не мой товар. Предлагаю обойтись сравнением полезности для страны, то бишь, для государства. Награды же у нас государственные, или всё-таки частные, за личную преданность и партийный стаж?

— Павел, похоже вы не понимаете. Существует сложившаяся практика…

— Извините, что перебиваю. Проблема в том, что я-то как раз понимаю. Абсолютно объективно оцениваю растущий разрыв между партийной элитой и простыми смертными.

— Так, стоп. Ишь, разошлись, горячие парни, — прервал нас академик, — Павел, вытащи-ка из бара коньячок и три рюмки. Пить нам никому нельзя, но в гомеопатических дозах, не повредит.

Я прошёл к бару. По существующей нынче моде, таковым считается одно из отделений в стенке, с откидывающейся горизонтально дверцей, превращающейся в столик, и стеклянными полками внутри. Не торопясь, с любопытством осмотрел дюжину бутылок, где преобладали французские коньяки. Одна из бутылок привлекла моё внимание невзрачным видом. Кроме непонятных армянских надписей, на русском было написано только "Коньяк. Сорок лет" и "Трест Арарат" на эмблеме. Рюмки я проигнорировал, остановив выбор на небольших коньячных бокалах из тонкого стекла.

Когда я притащил всё это к столу, Капица закашлялся и покраснел лицом, а Келдыш, злорадно хихикая, застучал по коленям ладонями, словно аплодируя.

— Ну что, Пётр Леонидович, дождался знаменательного события? Два года мне твердишь, что нужен достойный повод. Теперь не отвертишься. Вот и попробуем мы сейчас звезду твоей коллекции.

— Повод и правда необычный, так что открывай, — скомандовал Капица мне, в ответ на реплику развеселившегося Келдыша, — И давай, подробно рассказывай, куда тебя на этот раз закинуло в твоих безумных планах и мечтах.

— Все вы знаете сказку про философский камень, — начал я, чётко вымеряя миллиграммы разливаемого коньяка, — Сегодня в наших силах сделать её былью. Из песка мы можем получать продукцию, которая по своему весу будет дороже золота. Полученные в космосе процессоры позволят связать всю страну единой информационной системой, так необходимой именно нашей стране с её необъятными просторами и чудовищными расстояниями.

— Помню я подобный проект. Глушков под него у Косыгина когда-то двадцать миллиардов рублей просил, — как бы невзначай заметил Келдыш, покачивая в руке бокал с янтарной жидкостью.

— Хм, кто такой Глушков я не знаю, но порядок цифр у меня явно не тот предполагается. Куда же он собирался такие деньжищи-то ухнуть?

— Насколько я помню, больше половины средств планировалось потратить на строительство сотен центров по всей стране, — улыбнулся Мстислав Всеволодович, ожидая, что грандиозность предстоящих строительных работ выбьет меня из колеи.

— Зачем ещё раз строить то, что уже построено? — возмущённо поинтересовался я, — Вы хоть раз видели наши АТС? По всей стране стоят тысячи больших зданий, практически готовых к размещению в них базовых ЭВМ. Понятно, что сейчас огромные помещения забиты допотопным оборудованием, которое устарело давным-давно. Все эти безразмерные шкафы под потолок, с щелкающими там реле декадно — шаговых АТС, нынче заменит оборудование не больше вашей мебельной стенки. Целые залы освободятся. Туда не только наша ЭВМ влезет, а ещё и место останется, чтобы в футбол сыграть.

— И где же мы возьмём такое оборудование?

— Да выменяем на те же процессоры хоть у французов, хоть у немцев, раз своего нет готового. Заодно и наши товары продвинем в большом количестве. Смелее нужно интегрироваться в мировую экономику. А то привыкли всё делать сами. Не обращая внимания, что делаем плохо, да нет, очень плохо.

— Ага, и ваш свечной заводик, то есть махонькая установочка в космосе, безусловно решит нам проблему, — ехидно улыбнулся Президент Академии.

— Мстислав Всеволодович, как вы считаете, сколько процессоров можно разместить на пластине, размером в стандартный лист писчей бумаги и толщиной менее миллиметра?

— Думаю, штук пятьдесят может влезть, — неуверенно сказал Келдыш, и увидев, как я закатил глаза, поправился, — А может быть и сотня войдёт.

— Хм, вы судите по размерам процессора в корпусе. Сам же процессор, кристаллик, в его голом виде, вещь крайне мелкая. У американцев на пластине диаметром в двадцать сантиметров расположена почти тысяча процессоров, а на пластине диаметром в тридцать сантиметров их уже в четыре раза больше. В ближайшие годы они планируют вдвое увеличить плотность монтажа. Мы собираемся через полгода — год предложить ряд решений, которые позволят поднять плотность в три раза, относительно существующей на сегодня. Для тех, кто не понял, объясняю дополнительно — это революция.

— Где же вы под такие размеры оборудование возьмёте? Там же детали уже не в каждый микроскоп разглядишь, — заинтересовался Капица, поглядывая на замолчавшего Келдыша, который словно заснул в кресле. Даже глаза закрыл, один лишь бокал покачивается в руке.

— Нет там особо сложного оборудования. Да, оно не простое, и высокоточное, но ничего сверхъестественного из себя не представляет. Никогда не пробовали посмотреть в перевёрнутый бинокль? Я вот в детстве очень любил. Посмотришь через него себе на ноги, и кажется, что ты стал высотой с двухэтажный дом. Тот же самый принцип в печати процессоров используется. Оптическое уменьшение. На сегодня есть несколько конструктивных трудностей, которые не позволяют сделать процессор ещё меньше размером. Наши ребята, в Свердловске, сейчас их решают. Теоретическую часть нам помогли разработать в УПИ, а вот проверить практику пока негде. Сами понимаете, что американцам мы такие козыри в руки отдавать не собираемся. Так что заказали себе установку у нас, на оптико-механическом заводе. Не промышленную, а почти что настольную, в герметичном боксе. Сделают, будем пробовать.

Неужели трудно было разместить необходимый заказ на действующем оборудовании? — не открывая глаз, поинтересовался Келдыш.

— Вряд ли какой-нибудь завод согласится перенастраивать для нас свою линию. Им план надо гнать, а нам пока и простенькой лабораторной установки достаточно. Получим положительный результат, будем пробовать мелкую серию на производстве. Нам ещё предстоит две маски для фотолитографии сделать. Одну для дополнительной изоляции, а вторую, исправленную, под наш материал затвора транзисторов. Остальные и от текущей модели подойдут. Думаю, что первой мелкосерийной моделью у нас будет не процессор, а микроконтроллер. Надеюсь, разницу вы понимаете, — достаточно холодно ответил я, не оглядываясь на полуспящего собеседника.

— Не сочтите за труд. Сообщите мне, как только у вас появятся первые результаты, — одним глотком прикончил свой коньяк Келдыш, и поднялся из кресла, начав прощаться, — Пётр, состыковал бы ты его с Револием Сусловым. Найдут они общий язык — всем легче станет. Он сейчас возглавляет Центральный НИИ радиоэлектронных систем. Я тебе завтра его прямой телефон дам.

Разговор с Келдышем закончился неоднозначно. Я пока не готов уверенно сказать, что знакомство с ним пойдёт мне на пользу. Намёк на сына Суслова, до этого подвизающегося в КГБ, в звании генерал-майора, а нынче заскочившего на управление НИИ, для меня непонятная игра в политику.

Через год Келдыш умрёт. Остановится сердце, когда он соберётся выехать на "Волге” из открытого гаража на своей даче. Тяжёлое право выбора мне дано — оставить всё, как есть, или немного изменить будущее.

На следующее утро я попал под микояновский пресс. Деда интересовало всё. Как я съездил в ФРГ, что там делал, что понравилось, что не понравилось. О чём говорил с Келдышем? Кто подписал документы на строительство в Свердловске? Когда взлетит первый "космический фонарик"? Успевают ли заводы с производством плееров? И ещё десятки вопросов, на первый взгляд, задаваемых без какой-либо системы. Когда нас позвали на обед, я думал, что утро вопросов и ответов закончилось. Не тут-то было. На обед припёрся Микоян — младший. Судя по его затравленному взгляду и тёмным кругам под глазами, у военной авиации что-то опять пошло не так. Хоть убейте, но я не помню, чем они там на МИГе занимались в 1977 году.