И рассыплется в пыль, Цикл: Охотник (СИ) - "Люук Найтгест" - Страница 83

Гилберт запнулся на полуслове, уставившись на холст, чувствуя, как ярость, до того дремавшая и остывшая, поднимается из глубины груди раскалённой лавой. Теперь он понимал, почему художник молчал и ухмылялся, особо не отвечая ему. На холсте чернокнижник увидел самого себя, пусть и несколько преображённого умелой рукой Миррора. Юноша с гордым видом сделал последний изящный штрих, подчёркивая витые рога, возвышающиеся над головой Господина чернокнижника, как четыре столпа его упрямству. На лице вампира застыла дикая, широкая улыбка, совершенно не похожая на ту, которую имел обычай дарить собеседникам Найтгест. Обнажённый по пояс, в живописных кровавых разводах на груди, руках, шее и лице, он стоял, подняв одну ногу на могильный камень. Буквы на нём были специально состарены и затёрты, но имя любовника вампир различил ясно, понимая, на что намекал художник, рисуя это.

— Готово, — счастливо вздохнул юноша, сперва тщательно отряхнув руки, а затем принимаясь щеголевато крутить кисть между пальцев, ухмыляясь застывшему лицу мужчины. — Шедевр, правда? Я много дней убил на этот идеал. Думаю, надо бы отправить его в картинную галерею в Умбрэ. По крайней мере, я уверен, что там такого раньше не было. О, у меня есть ещё пара идей, нарисую, наверное, целую серию!

— Что это? — ледяным, ровным тоном поинтересовался Гилберт, изо всех сил смиряя собственный дикий гнев и желание оторвать голову этому цыплёнку мгновенно.

— Правда, как будто в зеркало смотришь? — усмешка художника стала лишь шире, он чуть повернул корпус к Найтгесту и тряхнул непокорной головой, отбрасывая с хитрой мордашки вьющиеся локоны. А потом он вдруг наигранно округлил глаза, прижал пальцы к губам. — Ох, Господин, извините, я и забыл, что вы не любите, когда вас тыкают лицом в ваши ошибки! Так виноват, так виноват! Срочно, отвернитесь, мне надо как можно быстрее унести эту нетленку в музей!

— Я так не думаю, — негромко произнёс мужчина, а затем вдруг взял его за руку, накрыв ладонь юноши своей. Роккэн попытался дёрнуться и отпрянуть, но вампир схватил его на славу, зафиксировав так, что любое движение причиняло нестерпимую боль в руке. Теперь на лице юноши прочитался настоящий, непритворный ужас, сравнимый разве что с тем, который был написан на лице Охотника в подземелье. Найтгест стал медленно сжимать собственные пальцы, не сводя взгляда с бледного лица юноши. Затем плавно начал выворачивать его кисть, внимательно наблюдая за тем, как меняется выражение, эмоции, улавливая каждую из них. Кисточка, зажатая между пальцев художника, едва не трещала, наклонялась то в одну, то в другую сторону. Кость надрывно треснула, вскрыв тонкую кожу, прорезавшись белоснежным острым цветком. По мастерской пронёсся болезненный крик, Роккэн отошёл от первого шока и вцепился левой рукой в Гилберта, попытался отпихнуть. — Что, малёвщик, больно? — почти нежно поинтересовался мужчина.

— Не так, как вашей уязвлённой гордости, Господин, — криво улыбнулся юноша, а потом нервно засмеялся, содрогнувшись всем телом и лишь сильнее навалившись на руку чернокнижника, но это не принесло никаких плодов. В тёмных глазах застыли слёзы.

— А ведь у тебя есть ещё и левая лапка, — ласково проговорил Найтгест и взял вторую руку юноши свободной рукой. Зрачки Миррора сузились до состояния крохотных точек. — Не хочешь?

Пальцы Гилберта перекочевали со сломанной кисти, перехватив руку Роккэна поперёк ладони, пока он вальяжно, со вкусом выламывал левое запястье. Художник снова закричал, пронзительно и надрывно, попробовал заметаться, но тем самым причинил себе лишь больше боли. Кровь стекала по его предплечьям, щедро капала на пол.

— Знаешь, очень даже неплохо вышло, — словно продолжая прерванную кашлем беседу, проговорил Найтгест, окинув взглядом холст. — Я бы сказал, что великолепно, но, знаешь, есть несколько недочётов. Так, нюансы, мелочи. Думаю, ты легко от них избавишься, если захочешь. А ты ведь захочешь, не так ли? — мужчина слегка ослабил хватку, и Роккэн часто, судорожно задышал, поднял голову, тоже посмотрев на холст, затем на мужчину. Господин чернокнижников едко улыбнулся. — Что это за сталагмиты, милый? Я никогда не наблюдал у себя подобного, а ведь мы с тобой заключили соглашение, что ты будешь живописать только то, что есть на самом деле. Неужели у тебя какая-то беда с памятью? А ведь такой юный, свежий. Было бы жаль остаться без столь талантливого художника. — Гилберт надавил сильнее на тонкие беззащитные мизинцы раз, выбив пальцы из основных суставов, и юноша засипел, сжав зубы и крепко зажмурившись. Скользнул выше и вновь притиснул, ломая во второй фаланге, затем в третьей. Мелкие косточки так и прорезали кожу, кровь закапала сильнее, терзая вампирскую суть, дразня свежестью, ничем не испорченной. — И эта анатомия? Боги мои, я ценю твою буйную фантазию, но где ты наблюдал у меня такую комплекцию? Мышца на мышце, лестно, конечно же, но я бы советовал тебе чаще глядеть на живых людей, а не на мазки кисти. — История мизинцев повторилась и с безымянными пальцами. Роккэн уже не пытался скрыть слёзы, медленно оползая на пол и вставая на колени, но Гилберт не давал ему уронить руки, держа их высоко поднятыми, вытягивая на удобную для себя высоту. — Что это за юшка на коже, солнышко? Неужели ты думаешь, что я обмазываюсь столь ценным источником сил, как Лихнис ночным золотом? Пф-ф, не будь глупцом. Я ценю каждую каплю этого жидкого искусства, — и в подтверждение своим словам поднял Роккэна за руки и провёл языком по сломанным пальцам, собирая кровь. Сладкая и нежная, даже трепещущая, пропитанная страхом и злостью, она была куда приятнее всех самых дорогих вин. Но всё же Гилберту не хватало нотки страсти, капли никотина, привкуса алкоголя, которые он всегда улавливал в венах возлюбленного Акио. Средние пальцы Роккэна захрустели, как накрахмаленные простыни, а юноша уже только едва различимо поскуливал от боли, беззвучно шевеля губами в дикой безнадёжной молитве. — Поза. Неужели я когда-то так стоял, услада ты моя? Ну, кто будет так поднимать ноги, так выпячивать стан? Глупости, мой ладный. — Указательные пальцы дико выгнулись в противоположную сторону, вспоров ладони, и под конец касались тыльной стороны, щеря осколки через оболочку. Гилберт помолчал немного, глядя на едва держащегося в сознании Миррора, а затем продолжил без наигранного благодушия, лицо его стало жестоким, хищным, невыносимо суровым. — Я бы никогда не убил Артемиса, малыш, запомни это.

И финальным резким движение выломал большие пальцы Миррора и мягко выпустил его из хватки. Роккэн повалился на пол, из последних сил держа руки немного над полом, тихо сотрясаясь от беззвучных рыданий и даже не пытаясь подняться. Боль была невыносимой, нестерпимой, и мозг его судорожно пытался не замечать её, в голове всплывали урывочные фрагменты, неразборчивые и никак не связанные между собой. Юноша перевернулся на спину, губы его дрожали, под веками метались глазные яблоки. Гилберт неторопливо присел рядом с ним на корточки и огляделся по сторонам, затем взял в руки стеклянную банку, в которой отмокали кисти. Именно от неё исходил этот раздражающий, резкий запах растворителя, не дающий покоя. Взяв одну из толстых кистей, мужчина поглядел на экспрессивно выгнутые в обратную сторону пальцы юноши, на потёки крови, на белоснежные кости и стал медленно проводить влажной от растворителя кистью по открытым ранам. Миррор заёрзал, попытался отпрянуть, но не мог толком шелохнуться, прижатый к полу прожорливыми, липкими тенями. Он задрожал всем телом, монотонно завыл, и голос его был то громче, то тише, едва не захлёбываясь диким, животным звуком, рвущимся из груди. Отложив одну кисть, Гилберт взялся за другую, не улыбаясь, не хмурясь. Лицо чернокнижника ничего не выражало.

— Когда тебя найдёт твой брат, осведомись у него, насколько больно ему было увидеть тебя в таком состоянии, — мягко проговорил чернокнижник, беря банку в руку и чуть покачивая её в воздухе, отчего жидкость то приникала к стенкам, то обрушивалась в центр. — Может быть, так же больно, как мне от истины.