Академия Грейс - Тебнёва Елена - Страница 67

На несколько мгновений я забыла, как дышать. Замерла, неверяще глядя на серьезного отца. И лишь когда перед глазами потемнело, шумно выдохнула и даже головой потрясла. Я сплю? Как-то очень уж все бредовое видение напоминает! Этого же просто не может быть!

— Верея никогда не была покорной, предпочитала сама выбирать свою судьбу и часто плыла против течения… Неудивительно, что из секты она сбежала. Именно тогда мы и встретились в первый раз. И артефакт скрывал не только истинный цвет ее силы, но и ауру, чтобы сектанты ее не поймали. Верея писала, что так и не нашла смелости признаться, хотя и хотела. Будто это могло что-то изменить, будто я мог хоть в чем-то ее упрекнуть! Я пытался докопаться до правды, найти виновников ее смерти, но все ниточки, за которые хватался, рано или поздно обрывались. Ясно было одно: все они так или иначе вели к культу. Хотя и представить не могу, что заставило Верею вновь связаться с ними, вряд ли она хотела вернуться, возможно, напротив, пыталась кого-то вытащить. Она опасалась, что с ней может случиться несчастье, и просила приглядеть за тобой. Знала бы она, что к тому моменту я уже недоглядел…

Отец отвел взгляд и сжал губы, а я подобралась, поняв, что сейчас наконец-то узнаю страшную тайну.

Ту самую, которую от меня берегли всю жизнь. Или же меня — от нее.

— Это был обычный день, — с трудом, словно слова царапали горло, вымолвил папа. — Я еще не знал, что произошло с Вереей, еще не получил ее письма. Давило что-то здесь, — он на миг прижал ладонь к сердцу, — но я привык переживать за нее. И в тот день… Если бы я знал, что случится, никогда не оставил бы тебя и Даниэля одних!

Я вздрогнула от неожиданности. При чем здесь Дан?!

«При всем», — эхом отдалось в душе.

— Ты этого не помнишь. Не можешь помнить… Нам с отцом Дана пришлось ненадолго отлучиться, и мы оставили вас вдвоем. Не в первый раз, на Дана всегда можно было положиться, к тому же на доме стояли защитные чары, и я даже представить не мог, что они окажутся столь хрупкими… на один удар этой твари.

Не помню?..

Правильнее было бы сказать — не помнила. Но сейчас с каждым словом отца оживало что-то в моей душе. Какой-то уголок, в котором, покрытые пылью, томились за крепкой дверцей воспоминания. В том числе и те, которые я сама туда задвинула. Чтобы никогда-никогда к ним не возвращаться.

Тикают часы. Слишком громко, и каждый удар стрелки отдается в голове болью. А может, это и не часы вовсе — сотрясаются стены, ползет по потолку трещина, клавишами пианино под неумелыми пальцами взлетает паркет… Воздух густеет, обретает цвет. Он выгибается дугой, словно кто-то невидимый давит с другой стороны реальности. Это ведь его контуры все четче проступают на молочно-белой пленке, идущей мелкой рябью?..

И дело действительно не в часах. Просто каждый удар невидимки приходится на удар секундной стрелки.

Тик-бом, бом-так…

Страшно. Боги мои, как же страшно! Дан тащит меня за руку по лестнице, чьи ступеньки пляшут и выскальзывают из-под ног. Но он старше и сильнее, держит крепко, не отпуская, не позволяя ужасу окончательно завладеть мною.

— Мы ведь быстрее всех, Грейси! — задыхаясь, на бегу тараторит он, и его уверенность успокаивает. Дан не боится — а значит, не стоит и мне. — Нас никто не догонит, верно?

В спальне наверху тоже стоят часы. Они гораздо больше тех, что напугали меня в гостиной, и звучат куда громче и внушительнее.

Тик-топ. Топ-так…

Словно кто-то идет по коридору и пол прогибается под чересчур тяжелыми шагами.

Дан дышит слишком быстро, слишком сильно сжимает мою ладонь, но я молчу, завороженно вслушиваясь в музыку механических шестеренок и скрипучих половиц.

— Лезь туда, Грейси! — шепчет он, подталкивая к огромной кровати, застеленной тяжелым, свисающим до самого пола покрывалом. — Живо!

Там пыльно и наверняка водятся пауки; пауков я боюсь так, что никакая сила не способна загнать меня в их обиталище.

— Дан!.. — умоляя, вскрикиваю я, цепляясь за его руки.

Ледяные пальцы накрывают мои трясущиеся ладошки, карие глаза Даниэля слишком серьезны, как и голос:

— Мы играем в прятки, Грейси. Всего лишь играем. Лезь под кровать. Пауков там нет. И лежи тихонько, как мышка, пока я тебя не позову. Я или твой отец, слышишь? Ты же не хочешь проиграть?

Проиграть я не хочу. И Дану верю на слово, а потому смело лезу в пыльную темноту. Край покрывала опускается, скрывая комнату и Даниэля, а через три удара стрелки тишина взрывается такой какофонией звуков, что я почти теряю сознание.

Меня колотит от страха; но Дан сказал, что нужно вести себя подобно мышке, и я покорно лежу, обхватив голову руками, и плачу так тихо, что не слышу сама. Да и как можно что-то расслышать в том безумии, что творится в комнате?

— Грейс? Грейс-с-с… Иди сюда! Иди сюда, малышка, и мы с-с-славно поиграем…

Чужой голос, шипящий, торжествующий, вползает в уши, и тело парализует ужас. Я уже не плачу и даже не дышу, глядя, как медленно, но неумолимо приподнимается покрывало.

— Дан… — беззвучно шепчут губы, и покрывало вновь падает на пол, а дикий вопль сотрясает дом.

— Грейси… — слышу я через долгое-долгое время. И еще столько же не решаюсь вылезти, хотя точно знаю, что звал меня Даниэль.

Но он больше не зовет, и мне страшно… И когда страх становится нестерпимым, я вылетаю из своего укрытия, запинаюсь о неподвижное тело, разбиваю колени и локти — но не плачу. Потому что никакие ссадины не идут в сравнение с тем, что случилось с Даном.

Я сижу на полу и вздрагиваю от жуткой тишины, нарушаемой лишь отвратительно-громкими щелчками секундной стрелки чудом уцелевших часов; они лежат на боку, но все равно упрямо идут.

Так же упрямо, хоть и не в пример тише, стучит сердце Дана. Его глаза открыты, но меня, зареванную и выпачканную в его же крови, он не видит. И не слышит, как я, срывая голос, умоляю его вернуться…

— Не знаю как, но он уничтожил ту тварь, — спугнул жуткие воспоминания голос отца. — Дан… талантливый мальчик.

Даже слишком. Талантливый, нахальный, самоуверенный… дурень.

Я задохнулась от вновь нахлынувшего ужаса, осознавая, как близко от Дана прошла тогда смерть. Не прошла даже — задержалась, коснулась ледяной костлявой дланью.

— Почему я этого не помнила?.. — прошептала я.

— Ты перестала спать по ночам и боялась даже днем. Пришлось позвать менталиста. Он избавил тебя от воспоминаний и страхов… правда, не до конца.

Часы. Проклятые часы, чей неумолимый ход навевал необъяснимый ужас.

Я считала ускользавшие сквозь пальцы мгновения и удары бьющегося под моей ладонью сердца Даниэля всего пять минут. А потом двенадцать лет вздрагивала от слишком громко тикающих часов и просыпалась в холодном поту по ночам не в силах вспомнить, что меня так испугало.

А Дан? Что изменилось для него? В пятнадцать лет он был еще упрямее, чем сейчас, и помощь менталиста наверняка отверг.

Подросток, почти еще ребенок, прогнавший чудовище и едва не простившийся с жизнью. Боюсь, его кошмары были намного страшнее моих…

Но оказалось, что кошмарами неприятности Даниэля не ограничились. Как, впрочем, и мои.

— С этого-то и началось все самое сложное, — вздохнул отец. — Переплелось так, что уже и не распутать… Ты родилась с двумя одинаково сильными дарами: темным и светлым. По настоянию Вереи темный дар сразу же, не дожидаясь твоего взросления и осознанного выбора, заблокировали — как я понял значительно позже, она не хотела рисковать, не желала допустить ни малейшего шанса, чтобы слуги Темных когда-либо обратили на тебя внимание. Но… ты же знаешь, заблокировать силу — полдела. Нужно время, чтобы она, лишенная подпитки, исчезла. И чем сильнее дар, тем больше времени требуется. В твоем случае темные каналы окончательно перекрылись бы к семи годам. И если бы не то нападение… Дан убил тварь, но она успела заразить его тьмой. Возможно, он бы и продержался до прихода целителя, но, скорее всего, нет. Слишком много тьмы в него влили, слишком агрессивной она оказалась. И если бы не ты…