Исчадие ветров - Ламли Брайан - Страница 137

Милакрион умер сто двадцать лет назад, пав жертвой своей собственной магии. Задолго до того Файтор Улл, первый учитель Эксиора, плохо продумал заклинание и обратился в зеленую пыль. На горе Гатч, там, где некогда возвышалось над рекой Лухр обращенное к степям Хроссы просторное имение Умхаммера Карка с террасами, стенами и павильонами, зияла бездонная пропасть, с шипением исторгавшая из себя клубы едкого желтого пара. Волшебники один за другим уходили путем, предписанным волшебникам. Кто посвящает жизнь манипуляциям с волшебной палочкой…

А теперь…

— Моя очередь, — буркнул себе под нос Эксиор К’мул, хмуро бродивший по своему скрытому за стеной дворцу в самом центре разрушенного Хумквасса, который некогда был горделивым воинственным городом. Ламии призывно виляли перед ним задами, суккубы прижимались к нему грудями, пытаясь развеять его тоску, но Эксиор лишь восклицал: «Вах!» — и либо отмахивался от них, либо отсылал их с какими-то надуманными поручениями, чтобы не докучали и не раздражали его. Неужели эти безмозглые создания не понимают, что его судьба станет и их судьбой? И как можно не видеть, насколько близко эта судьба подступила?

Эксиор носил коротко подстриженные волосы, поседевшие в тот самый день, сто семьдесят три года назад, когда он впервые заглянул в великую книгу рун, записанных рукой Милакриона, держался же он, как и подобает старцу, обремененному великой мудростью, знаниями и некоторыми грехами, ибо быть волшебником и оставаться безгрешным практически невозможно. И все же этот высокий поджарый человек лишь слегка сутулился, а суставы его обладали изумительной подвижностью. И глаза его ничуть не потускнели за два века непрерывного разгадывания рун, и мысли были предельно ясными, а каждая — острая, как игла. Этой не очень-то фальшивой имитацией жизненной силы он был обязан давно почившему Милакриону — ведь это именно его фонтан юности, эликсир долголетия и мази против морщин помогали держать в узде мчащееся время. Увы, он должен был «поблагодарить» своего старшего коллегу и за нынешнюю проблему, которой, по всей видимости, предстояло стать для него последней.

Перед дворцом Эксиора находился огороженный высокой стеной двор, а позади — сад со столь же высокой стеной. В годы расцвета Хумквасса дворец был самым высоким зданием города; его башни возносились даже выше королевского дворца. Теперь же это было не только самое высокое, но и вообще единственное здание — прежде всего потому, что Хумквасса больше не существовало. Но и дворец, и сам Эксиор пережили и войны, и голод, и всякие бедствия и злодеяния природы и могли бы прожить еще много веков… или проживут?

Дворец проживет, поскольку за время, прошедшее с его постройки, он постоянно насыщался магической защитой: заклинаниями против гнили и стихийных бедствий, против насекомых и грибка, против лихих людей и против заклинаний других магов, но прежде всего от вторжения того, что и сейчас бурлило и клокотало по другую сторону стены и пыталось прорваться внутрь. Эксиор в своих исследованиях продолжал поиск бессмертия. Как и Милакрион до него, он стремился к бесконечной жизни до тех пор, пока не навлек на себя неминуемую смерть.

— Эксиор! — проскрежетал черный зубастый получеловек-полунасекомое, почти подвернувшийся ему под ноги, когда он брел по саду. — Рок навис над тобой, Эксиор! Великий рок, коему обречен Эксиор-маг!

— Цыц, — бросил, поморщившись, волшебник, лениво пнул существо и не попал. Тогда он нагнулся, подобрал с аллеи камешек и бросил его в суетливый чудовищный гибрид. — Пошел вон! Да разве ты фамильяр? Будь уверен, если гадость из-за стены доберется до меня, то и с тобой тоже обязательно разделается! Вах! Да из любого таракана с кухни вышел бы фамильяр получше тебя!

— Но ведь именно там ты и нашел меня, — хрипло отозвалось неумолимое создание, — во всяком случае, половину меня, и сплавил меня с Локсзором Хроссакским. Я, та часть, которая Локсзор, тоже был магом, или ты забыл об этом, Эксиор?

Честно говоря, Эксиор действительно забыл, однако он все же погрозил существу кулаком и выкрикнул:

— Как же я мог бы забыть об этом, если ты все время раздражаешь меня своим карканьем и день и ночь напоминаешь об этом? Ты сам в этом виноват, Хроссак, не нужно было обращать против меня свою гнусную магию. Радуйся, что я не прилепил тебе туловище навозного жука, вместе с его привычками, и не приставил надзирать за дворцовым отхожим местом! Впрочем, я могу это сделать и сейчас!

Когда бывший Локсзор поспешно удалился, Эксиор вскарабкался на приставленную к стене лестницу и осторожно выглянул наружу.

Эксиору за его долгую жизнь приходилось и видеть, и даже создавать весьма устрашающие вещи, но ничего из того, что он видел, или сотворял, или воображал, не было столь нездоровым, ядовитым, едким и жгучим, чем пенящаяся муть, которая заполнила все окружающее пространство и теперь облепила уже стены дворца. Пока что стены и его заклинания сообща удерживали эту субстанцию, но долго ли еще они продержатся? Муть раскинулась на все развалины Хумквасса и покрывала толстым слоем, как густой туман, всю округу. Но никогда еще не бывало такого тумана.

В основном желтый, но там, где поднималась пена, — желтушно-зеленый или кое-где красный, как дурная кровь, смешанная с гноем. Это был газ или, хуже того, жидкость, но тут и там это вещество уплотнялось и выбрасывало ложноножки или щупальца, словно было живым. Однако Эксиор знал, что нечто живое, причем самого наихудшего сорта.

Вот и сейчас, когда он созерцал через стену эту колышущуюся тошнотворную массу, она почувствовала его и вслепую вскинула к нему алчные зеленые лапы. Но Эксиор наколдовал над дворцом силовой купол, закрывавший и само здание, и землю вокруг него. Слизистые щупальца шлепали по невидимой стене в нескольких дюймах от его лица, и он поспешил слезть с лестницы обратно в сад. Однако перед этим он успел увидеть, что стены, соприкасаясь с едкой взвесью, крошатся и даже дымятся. Она понемногу разъедала их.

— Магический кристалл! — сквозь зубы пробормотал Эксиор и поспешил, спотыкаясь, во дворец. — Последний шанс… магический кристалл… никакие заклинания уже не помогут… но если мне удастся найти хотя бы одно подходящее для меня будущее… и еще и ухитриться попасть туда… Ха! Безнадежно… Даже Милакрион не мог управлять временем!

Если бы не склизкий туман, за стеной стояла бы осень. А вот во дворе Эксиора царила весна; в своих владениях он мог управлять временами года, но, несмотря на это, в небе висели массивные черные тучи, а кости волшебника ломило в предчувствии приближающейся зимы. Возможно, зимы его лет. Или его дней. Или… часов? Вдруг это все, что осталось ему, почти нашедшему способ стать бессмертным, — последние часы?

Скрипя зубами от нетерпения, Эксиор вошел в свой базальтовый дворец, поднялся по винтовой лестнице, которая безжалостно заставляла карабкаться все выше и выше, и в конце концов оказался в помещении, которое привык называть своей комнатой отдыха, но с недавних пор превратил в мастерскую. Именно здесь он неустанно трудился над способом остановить все усиливающееся наступление слизистого моря, но, увы, безуспешно. И потому здесь, в порядке и беспорядке, находилось множество орудий его оккультного труда всяких видов и предназначений.

Здесь имелись уродливые черепа древних недолюдей и интересные с тератологической точки зрения останки особей, никогда людьми не бывших, и бутыли с разноцветными пузырящимися или «спокойными» жидкостями, дудки, сделанные из полых костей pteranodon prima, способные издавать ноты, превращающие серебро в золото и наоборот, многочисленные полки, забитые книгами в черных или темно-коричневых кожаных переплетах, из которых по меньшей мере одна была изготовлена татуировкой!

Имелись здесь и сделанные из инкрустированных драгоценными камнями ракушек каури миниатюрные миры и пребывающие на своих орбитах луны, свисавшие с прикрепленных к потолку полозьев на подвижных канатиках, и пентаграммы силы, украшавшие мозаичные стены и пол, сверкавшие искрами дробленых самоцветов, из которых были сделаны. Повсюду валялись испещренные значками свитки пергамена, ну а в относительно опрятном центре комнаты находилось главное сокровище Эксиора: большой шар из подернутого дымкой хрусталя на подставке из украшенного резьбой хризолита.