Курьер. Книга 1 (СИ) - Покровский Владислав Евгеньевич - Страница 80

— И? — я напрягся в ожидании ответа.

— Видения Дегтярева нечётки, как будто он смотрел на всё это через завесу дыма или тумана, особо не разобрать, вдобавок они отрывочны. Видно силуэт, да-да, тот самый субъект в "чёрном", частично видно лицо, детали фигуры, но… Угол зрения неудачный: все детали закрывает фигура Ковалёва, опять же нечёткость, размытость… Аластор провёл корректировку, лицо видно несколько лучше, могу тебя "обрадовать" — чем-то оно похоже на твоё.

Я замер как громом поражённый. Вот это да! Бывают же в жизни сюрпризы…

— Более детальную информацию мог бы дать снимок памяти Ковалёва, — спокойно продолжал Старик, не открывая глаз, — однако сделать его, м-м-м… как бы несколько затруднительно.

— Почему? — выдавил я.

— Ты убийца и ты не знаешь? — Капитошкин даже глаза открыл и посмотрел на меня в деланном удивлении. — Ладно, ладно — шучу! — успокоил он меня, видя, наверное, как краска ярости и гнева заливает моё лицо. — Ковалёва добили выстрелом в голову, у него множественные очень серьёзные ожоги по всему телу, очень тяжёлые ранения и переломы, а также обширная кровопотеря. Элана, когда его к ней доставили на осмотр для заключения, в обморок упала.

— Значит, всё-таки именно я его убил, — пробормотал я, погружаясь с головой в море отчаянья. — И снимок памяти Дегтярева — прямое тому доказательство.

"Великий Космос, как же я всё-таки сумел раздвоиться?!".

— Снимок памяти не может быть доказательством, Андрей, — вздохнул Капитошкин, отклеился от стены и посмотрел на меня. — Уликой — да, но не доказательством. Чему тебя вообще учили в твоих институтах? Мой звонок и разговор с тобой, а также данные о времени этого — вот твоё алиби в этом деле, и молись, чтобы со мной маразм не случился, и я не удалил эти данные, иначе влип ты, очкарик.

— Молюсь, — искренне ответил я, внутренне удивляясь, насколько же этот грозный представитель армии бубнящих и ворчащих изменился. Или он просто прикидывался всё это время? Да нет, скорее эти перемены как приступ болезни временны. — Зизольдий Гурабанович, а…

— Так, стоп! — поднял он ладонь, и я заткнулся. — Не сейчас! Я же говорил уже: ты одна большая проблема на мою голову, Преображенский. Ты с утра уже торчишь у кабинета?

— Ну да, — растерянно ответил я.

— Прекрасно! — всплеснул он руками. — Как раз с утра ко мне заявился Побережный и изъявил желание уволиться, а ты понимаешь, что это означает для фирмы? — он повернулся ко мне, сгрёб меня за ворот куртки и потряс, при этом его лицо перекосилось, и я прикрыл глаза, опасаясь меткого плевка. — Понимаешь?! — гаркнул он, и я понял, что зря, собственно, умывался. — Я его час отговаривал, убеждал, теперь он хочет, чтобы я обсудил этот вопрос с его отцом, а значит впереди внеочередное совещание, опять будет куча ненужных вопрос, куча любезностей и подарков. Ты не мог позже прийти, Преображенский?! Чтоб тебя в чёрную дыру засосало, никогда бы не подумал, что могу это сказать, но почему ты не опоздал?! Почему именно сегодня ты припёрся даже немного раньше, чем надо?! — взмахнул он кулаком, подчёркивая свои слова.

— Давайте график составим, чтоб я знал, когда мне можно и нужно опаздывать, — невинно возразил я.

— Иди ты… — фыркнул он раздражённо и отпустил меня. — Сегодня тебе работы нет, вот и иди, пообщайся с Аластором, давно ты ему что-то в воротник не плакался и не сморкался.

— Слушаюсь, — отчеканил я, выпрямляясь и отдавая честь.

Капитошкин посмотрел на меня, как-то безнадёжно покачал головой, печально вздохнул и, обернувшись к двери кабинета, закрыл её и запечатал, коснувшись подушечкой мизинца крохотного пятнышка ДНК-распознавателя. Толкнув дверь и убедившись, что она надёжно закрыта, Старик обернулся и посмотрел на меня, скептически поджав губы.

— Преображенский, скажи мне на милость, почему природа одарила тебя неплохими мозгами, но вот только пользуешься ты ими лишь в редких случаях, когда нужно позарез фирму наказать на лишнюю тысячу кредитов?

Я замычал, простецки пожимая плечами, и задумчиво почесал в затылке — дескать, нам, великовозрастным сельским дебилам, невдомёк.

— Значит, так, — палец Капитошкина обрекающе уткнулся мне в грудь, — срок предоставления всей информации аналитикам Центра три дня. До этого надо будет разобраться со снимком памяти и ещё кое-какими данными. Будь наготове: сегодня или завтра тебя, меня и Аластора ждёт визит к Директору, там все вместе попробуем выяснить, как дальше быть. Ясно?

— Да, Зизольдий Гурабанович, — кивнул я, и он, успокоившись, вздохнул.

— Аластора не дёргай пока, я ему сам про визит к Директору сообщу, когда всё будет готово — негоже его от работы отвлекать. Понял?

— Да, Зизольдий Гурабанович, — повторил я терпеливо.

— Точно понял? — нахмурился он.

Я кивнул, и Капитошкин развернулся и побрёл прочь от меня по коридору, ссутулив спину и засунув руки в карманы — переход между двумя совершенно разными личностями и типами характера и поведения был столь разителен, что я с уважением покачал головой, и даже от удивления позабыл о деле, о котором мне вчера напомнила Шела и о котором собирался пошушукаться со Стариком, пока с утра он добр и всемогущ. Не знаю, откуда у Старика такая школа взялась, но результаты её работы налицо: я уже всё больше начинал склоняться к собственной версии, что наш штатный старый отечественного производства консервированный лосось — хороший игрок и актёр, который мастерски играет свои роли.

— Ну и ну… — пробормотал я, глядя ему вслед и намётанным глазом подмечая все его неосознанные движения. — Неужто Старик и впрямь губошлёпом прикидывается, а на деле он толковый руководитель? Да нет, быть такого не может… А ежели может, то к чему весь этот маскарад?

И тут я вспомнил о весьма настойчивой просьбе Шелы, которая весь вечер терроризировала меня ею, умоляя не забыть, и даже записала мне её на бумажке, которую я клятвенно пообещал, что не забуду дома, и, разумеется, уходя на работу, забыл.

— Зизольдий Гурабанович! — крикнул я, бросаясь за ним вдогонку по коридору, он вздрогнул, резко обернулся навстречу мне, буквально мгновение на его лице было такое хищное и жестокое выражение, что у меня возникло неодолимое желание срочно куда-нибудь смыться подальше, однако затем оно смягчилось, он быстро изобразил дёргающийся подбородок и баранье выражение глаз, причём настолько достоверно, что не знай я его чуть дольше, чем мне хотелось бы, даже я бы ошибся с первым мнением и впечатлением — а это, господа, уже работа мастера, никак не меньше.

— Чего тебе? — буркнул он недовольно, останавливаясь.

— Зизольдий Гурабанович, позвольте… — я решительно но ненавязчиво оттеснил его к стене коридора. — У меня к вам просьба личного характера. Разрешите?

— Ну? — надулся он сердито и пожевал губами.

— Я предлагаю вам сделку, — произнёс я тихо. — Сделку, которая устроила бы обе стороны. О том заказе я клянусь забыть раз и навсегда и никогда даже во время снимка памяти не вспомнить о нём, а вы в свою очередь снимете с Шелы группу новичков Саврасова, потому что…

— Потому что Шела явно успела тебе пожаловаться на то, что я во многом озадачиваю её чрезмерной работой. Так? — перебил он меня и зафыркал сердито. — Ты сентиментальный дурак, Андрей, и никогда от этого, к моему глубокому сожалению, не вылечишься.

— Так это можно устроить? — спросил я, не обижаясь и не оскорбляясь на "дурака" — увы, это побочный эффект моей методики подлизывания к людям.

— Каким образом? — удивился он. — Ковалёв погиб, Дегтярев тоже, а он был первым из кандидатов на его место. Серафимов в долгосрочном отпуске — у него жена в декрет ушла. Саврасов на больничном — один из его подопечных сломал ему ногу на тренировках — и пролежит в кольто ещё неделю, не меньше. Кто у нас остался? Бердичев? Кеосаян? Из них такие же инструкторы и наставники, как из тебя писатель или композитор. Куда мне в такой ситуации отпускать Шелу, подчиняясь твоему низкосортному шантажу и её слезливым просьбам?