Любовь и Смерть. Убийство Курта Кобэйна (ЛП) - Уоллес Макс - Страница 2

Лиланд тепло приветствует нас у дверей его немного тесноватого дома с двумя спальнями. Он и Айрис переехали сюда более тридцати лет назад, когда Курт был ещё маленьким, и после смерти Айрис в 1997 году Лиланд продолжает жить здесь один. Отсюда рукой подать до дома, где сам Курт недолго жил со своим отцом после развода его родителей. Когда настали трудные времена, он, тем не менее, искал убежища в доме его бабушки и дедушки. Было бы не совсем верно описывать дом как место поклонения Курту, но с того момента, как мы вошли, его присутствие можно заметить и ощутить повсюду. Первое, что бросается в глаза — золотой диск в рамке, вручённый «Нирване» в 1993 году. Под ним — китчевый густо-чёрный портрет Курта, несколько лет назад подаренный Лиланду одним из фэнов. Стены и книжные полки увешены фотографиями Курта и других внуков, в промежутках между ними — памятные таблички и призы, напоминающие об успехах Лиланда, который был чемпионом по гольфу и дартсу. Большинство связанных с Куртом памятных вещей хранятся в подвале, включая сотни фотографий и писем, посланных Лиланду и Айрис фэнами «Нирваны» со всего мира.

«Я очень горжусь им, — говорит Лиланд, немного всплакнув, поскольку он остановился перед фотографией ангелоподобного трёхлетнего Курта. — Он был хорошим ребёнком. Мне его не хватает». Он ведёт нас на экскурсию по дому, показывая множество экспонатов, связанных с его внуком, и рассказывая о мальчике, который проводил много времени в стенах этого дома. Лиланд энергичен, ему семьдесят девять, у него в ушах слуховые аппараты, чтобы исправить глухоту, приобретенную тогда ещё молодым моряком в сражении в Гуадалканале во время Второй Мировой войны, и затем спустя годы обострившуюся из-за укатывания асфальта. После его увольнения из морской пехоты у него начались серьезные проблемы с алкоголем, который, по его признанию, сделал его «другим человеком». По мнению большинства, его проблемы возникли после того, как его отец, окружной шериф, был убит, когда его ружьё случайно выстрелило. Однако, как сообщают, он стал алкоголиком после того, как его третий сын, весьма отсталый мальчик по имени Майкл, умер в учреждении в возрасте шести лет. Тем не менее, Лиланд вскоре одолел своих демонов-искусителей, стал набожным и полностью завязал с алкоголем. «Я изменился», — вспоминает он. К 1967 году, к тому времени, когда родился Курт, он стал уважаемым гражданином Монтесано, регулярно посещающим церковь и, по мнению большинства, довольно хорошим отцом и дедом, часто ухаживающим за Куртом и его младшей сестрой Ким. Но наиболее тесно Курт общался не с Лиландом, а с Айрис.

«Они были так похожи, — вспоминает Лиланд, указывая на фотографию поразительно красивой брюнетки, сделанной сразу после их свадьбы. — Курт очень любил свою бабушку. Я думаю, что Айрис была для него ближе, чем собственная мать. Склонность к искусству передалась ему от Айрис, это точно».

Лиланд достаёт коробку с детскими рисунками Курта. На одном из них, изображающем Дональда Дака, есть подпись: «Курт Кобэйн, 6 лет»; в столь юном возрасте у него уже проявился художественный талант. «Когда я это увидел, я сказал Курту: «Ты не мог нарисовать это сам, ты рисовал по контуру», и он, рассердившись, ответил мне: «Это действительно я!».

После того, как Курт навсегда уехал из родного города в 1987 году, он общался с бабушкой и дедушкой только от случая к случаю. Лиланд достаёт рождественскую открытку, полученную после отъезда Курта:

Лиланд не читал нашу первую книгу, и мы уже должны были рассказать ему, о чём будет новая. После экскурсии по дому и целого часа выслушивания историй из жизни Курта и его семьи, пока мы сидели за обеденным столом, мы, наконец, уже приготовились поднимать интересующий нас вопрос, но самым трудным было начать этот разговор. Несколько лет назад два брата Лиланда покончили с собой, подкрепляя самые распространённые из всех клише об участи самого Курта — что он так или иначе унаследовал «ген самоубийства». Вполне понятно, какая это деликатная тема, и когда речь заходит о семейных трагедиях, голос Лиланда становится сдавленным. Наконец мы спрашиваем его, как они с Айрис себя чувствовали, узнав, что их собственный внук покончил с собой.

Он ответил совсем не так, как мы ожидали. «Курт не совершал самоубийства, — сухо заявляет он. — Он был убит. Я уверен в этом».

Через несколько дней и недель после смерти Курта Кобэйна в 1994 году, в его родной город Абердин, штат Вашингтон, нагрянуло множество журналистов и биографов в поисках разгадки самоубийства самого известного выходца из этого города, того самого, который Курт постоянно высмеивал в своей музыке, интервью и дневниках. В Абердине чувство безнадёжности было настолько явным, что многие уезжали, не удивляясь тому, что Курта постигла такая судьба, при таких обстоятельствах она, возможно, была даже неизбежна. Число самоубийств в Абердине вдвое превосходит общее количество самоубийств по стране, и уровень безработицы неустойчив с тех пор, как несколько лет назад лесозаготовительная промышленность приблизилась к краху. Наркотики и другие признаки безысходности приводили к глубокой депрессии.

«Как будто город был в ответе за гибель Кобэйна — это вполне понятно, — написал Микэл Гилмор, который посетил Абердин спустя неделю после смерти Курта. — Когда вы сталкиваетесь с трагической гибелью в результате самоубийства, трудно удержаться от того, чтобы не воскрешать в памяти события жизни погибшего в поисках тех ключевых эпизодов, которые привели бы его к такому ужасному концу. Если исследовать дальнейшую жизнь Курта Кобэйна, вы неизбежно придёте к тому, что вернётесь назад в Абердин — на родину, от которой он бежал».

Теперь мы приехали в Абердин спустя девять лет в поисках новых разгадок.

Через три часа после нашего интервью с Лиландом, проехав несколько миль по шоссе, мы натыкаемся на неожиданно ценный источник сведений о Кобэйне: это две женщины лет двадцати, мальчик семнадцати лет с тонкими длинными волосами, и малыш. Они слоняются у автобусной остановки, когда мы останавливаемся, чтобы спросить дорогу, и мы поспешно заводим разговор о самом известном сыне Абердина.

Они слишком молоды, чтобы знать Курта, но мы спрашиваем их, слышали ли они когда-нибудь его музыку. «Да тут больше никто не слушает такую дрянь», — отвечает мальчик, очень похожий на юного Курта, только без характерных сияющих голубых глаза. Он говорит, что сейчас в Абердине рулит хип-хоп и «смертельный металл». Они делают нам предложение, от которого мы не можем отказаться: «Хотите посмотреть на его дом?», и затем продолжают поездку, втиснувшись в нашу машину. Ребёнок, зажатый между своей матерью и скейтбордом, радостно ёрзает в ожидании приключения. «А потом, если хотите, мы познакомим вас с одним из старых друзей Курта», — говорит Отам1, двадцатитрёхлетняя мать. Она сказала, что дома у неё ещё двое детей, а затем отваживается спросить: «А вы — из службы по борьбе с наркотиками?».

Пока мы мчимся по улицам этого зловещего города мимо одних лишь церквей и баров, невольно вспомнилось описание Дэйла Кровера, абердинского друга Курта, который однажды сказал: «Здесь нечего делать, только курить траву и поклоняться Сатане». «Это правда?» — спрашиваем мы наших импровизированных гидов. «Ещё как, — говорит парень. — Ах, да, и ещё можно кататься на скейтборде. Это тут всегда есть».

Наша машина, набитая битком, подъезжает к маленькому, безупречно отделанному дому 101 на Ист-1-стрит в городском квартале, который здесь носит название «квартиры». Семья Курта переехала сюда вскоре после его рождения из дома, который они снимали в находящемся по соседству Хоквиэме. Его отец, Дон, работал механикам на местной автозаправочной станции «Шеврон», чтобы содержать семью, в то время как его мать, Венди, заботилась о Курте, родившимся 20 февраля 1967 года, и его сестре Ким, которая родилась три года спустя. Венди экономила и откладывала часть заработка Дона, чтобы купить дом — символ респектабельности, объявляющий о достижении уровня среднего класса, и решительном шаге вперёд от её собственного происхождения из рабочего класса. Она решила, что её дети обязательно чего-нибудь добьются и им, в конце концов, удастся избежать тупика, который представлял собой Абердин для большинства детей, которые выросли здесь.