Семен Дежнев — первопроходец - Демин Лев Михайлович - Страница 40

   — Что и говорить... Люди устали, тоскуют по своим насиженным местам. У нас женщины, дети, дряхлые старики. Они тяжело переносят скитальческую жизнь. Во время перехода на Вилюй пало много скота.

   — Замирись, Сахей, и уйдут от тебя все невзгоды. Твои же соплеменники замирились. Согласились ясак платить. Один ты заупрямился.

   — Надо со старейшинами посоветоваться.

   — Вот и посоветуйся.

Долог был разговор с Сахеем, упрямцем и тугодумом. Дежнёв ещё и ещё раз приводил свои доводы, напоминая упрямому тойону, что подавляющее большинство народа саха живёт с русскими в мире и добром согласии. Более того, эти два народа часто роднятся. За примерами далеко не ходить. Вот перед Сахеем сидит Трофим, толмач, женатый на якутке, Катеринке. Хорошо живут, довольны друг другом. У них уже двое детишек. Разве это плохо? Дети наследуют всё лучшее, что есть в обычае и образе жизни и у русских, и у якутов.

Сахей слушал красноречивого Дежнёва и постепенно смягчался. В конце концов приказал прислужнику подать гостям кумыса и кедровых орешков. Напоследок сказал уклончиво:

   — Посоветуюсь со стариками. Приходите завтра, тогда и скажу свой ответ.

Дежнёв с Трофимом возвратилась на дощаник, а на следующий день были снова в юрте Сахея.

   — Мы согласны замириться с белыми людьми, — сказал Сахей как-то обыденно, просто.

   — Вот и хорошо. Ты поступил разумно. В знак нашего примирения прими от нас вот этот подарок.

Семён Иванович протянул Сахею кинжал в ножнах, украшенных красивым выгравированным узором. Сахей принял подарок и поблагодарил Дежнёва поклоном.

   — А это подарок твоей жене, Сахей, — сказал далее Семён, извлекая из-за пазухи крупные стеклянные бусы пёстрой расцветки.

Тойон принял и этот подарок, но заговорил что-то невнятно, явно смущаясь.

   — О чём это он? — спросил Дежнёв Трофима, не понимая речи Сахея.

   — Он говорит, что у него две жены. А он не знает, какой из его двух жён подарок предназначен.

   — Старшей жене, конечно, — нашёлся Семён Иванович. — Ведь она хозяйка в доме. Ещё спроси у него — жёны ладят друг с другом?

Сахей, отвечая на этот деликатный вопрос, пробормотал снова что-то невнятное. Трофим истолковал ответ таким образом:

   — Женщина есть женщина. Что с неё возьмёшь. Я думаю, что Сахеевы жёны не слишком ладят.

Дежнёв уже знал, что случаи многожёнства встречались у якутов крайне редко. Обычно только некоторые князцы позволяли себе иметь двух, а то и трёх жён.

Отряд возвращался в Якутск, не понеся ни малейших потерь. Семён Иванович проявил себя как терпеливый и гибкий политик, не только замирившийся с Сахеем, но и взыскавший ясак сполна с самого князца, его детей и членов его рода. Весь этот ясак, взысканный с Сахеева рода, составил по документальным данным три сорока двадцать соболей, иначе говоря, сто сорок соболиных шкурок.

О результатах своего успешного похода на Вилюй Дежнёв докладывал сперва атаману Галкину, дававшему ему напутствия. Выслушав его, Галкин похлопал Семёна поощрительно по плечу и сказал дружелюбно:

   — А ты, Семейка, оказывается, великий умелец вести переговоры и усмирять строптивого тойона.

   — Если бы ты знал, атаман, скольких сил душевных стоили мне эти переговоры. Из кожи вон лез, чтобы убедить Сахея.

   — Убедил-таки. Об этом подробнейше Василию Данилычу расскажешь. Айда к нему.

   — Как он сегодня, лютует?

   — С утра вроде ничего был. Не робей, казак. И не такие злыдни на моей памяти были. Ты же порадуешь Василия. С чего бы ему лютовать?

Однако входил Дежнёв к Пояркову в его избу, зная его грозный и взрывной нрав, не без робости. Рассказал ему о походе своём на Вилюй во всех подробностях. Василий Данилович выслушал рассказ с полным вниманием, не перебивая, не сказал ничего, а только обнял Дежнёва.

   — Он и ясак привёз сполна, — одобрительно сказал Галкин.

   — Значит, не токмо замирился с супостатом, но ещё и ясак привёз, — подытожил Поярков. — Была бы моя власть, Семейка, сделал бы тебя десятником. Заслужил. Но власть моя скоро кончается. Вот придут воеводы, им и решать. Я персона временная. Но поощрить тебя хочу. Чего бы ты сам хотел от меня?

Василий Данилович, судя по всему, остался доволен докладом Дежнёва, был настроен вполне благодушно и взрываться не собирался. Это и заставило Семёна Ивановича осмелеть.

   — Коль заслужил поощрения, хотел бы попросить, Василий Данилыч...

   — Проси чего хочешь. Если только не захочешь, чтобы тебе луну с неба достали. Это уже не в наших с атаманом силах.

И сам рассмеялся неуклюжей своей шутке.

   — Моя просьба поскромнее. Дайте небольшой отпуск. Хочу наведаться в одно якутское селение, всего вёрст пятнадцать-двадцать в сторону алданского устья.

   — Зазноба, что ли, завелась там? — испытующе спросил со смешком Поярков.

   — Грешен, Василий Данилович. Завелась зазнобушка. Посвататься хочу.

   — Дело хорошее, казак. Отпустим, Галкин?

   — Конечно, надо отпустить, — поддержал сотник. — Согласен, дело хорошее.

   — Тогда Бог в помощь. Всё у тебя, Дежнёв? — Последние слова Поярков произнёс резко, отрывисто, давая понять, что беседа окончена.

   — Нет, Василий Данилыч, не всё. Отпустите со мной Трофима Усольцева. Он ведь тоже помогал в переговорах с Сахеем, толмачил. А мне он будет заместо свата. Он якутские обычаи хорошо знает, сам на якутке женат.

Поярков задумался, насупившись. Отпускать хорошего толмача не слишком-то хотелось. Он всегда мог понадобиться в переговорах с якутами, при разборе всяких якутских жалоб. Но Галкин настойчиво поддержал и эту просьбу Семёна Ивановича:

   — Отпусти, Данилыч, и Трофима. Если будет тебе какая нужда великая, найду тебе в гарнизоне другого толмача. У нас многие казаки бойко балакают по-якутски, особливо те, у которых жёны якутки.

   — Добро. Пусть будет по-вашему, — бросил Поярков, соглашаясь. — А теперь шагай, Семейка. У нас с атаманом свои дела.

Дежнёв низко поклонился обоим и вышел, вполне довольный.

8. ЗВАЛИ ЕЁ АБАКАЯДА

Звали её Абакаяда Сичю. Для родителей девушка была просто Аба — так называли её уменьшительно-ласково. Сичю — родовое имя, которое носили в качестве добавления к основному личному имени все члены её рода.

Познакомился Дежнёв с молодой якуткой в небольшом прибрежном селении по дороге на Алдан. Абакаяда пасла небольшое стадо, сидя на малорослой мохнатой кобыле. Лужайка была стиснута лесной опушкой и речным берегом.

Семён Иванович, подплыв к поселению и выйдя на песчаный берег вместе с сопровождавшими его двумя казаками, махнул девушке рукой в знак приветствия. Она, должно быть, решила, что гость подзывает её к себе, и без смущения подъехала к русским. Якутка казалась стройной и гибкой, как тростинка, иссиня-чёрные волосы были заплетены в косы, скуластое лицо казалось миловидным и привлекательным. Держалась она на лошади без седла, накинув на конскую спину лишь мягкую подстилку. Держалась уверенно, крепко упираясь коленями в бока лошади, словно приросла к ней.

— Здравствуй, красавица, — поприветствовал её Дежнёв по-якутски.

Молодая якутка ответила на приветствие просто, без всякого жеманства. Семёну Ивановичу она явно понравилась.

   — Как звать-то тебя? — спросил он далее и услышал:

   — Абакаяда.

   — Какое трудное имя. И не выговоришь. А попроще можно?

   — Родители зовут Аба.

   — Так и запомним — Аба. Отец дома?

   — За работой, — она махнула в сторону двух балаганов, стоявших на отшибе от других строений. Дежнёву хотелось продолжить разговор с якуткой, но она пришпорила коня голыми пятками, резко сорвалась с места и понеслась на полном галопе к опушке леса. Там, отделившись от стада, паслась пятнистая корова, и девушка устремилась туда, чтобы отогнать её к стаду.

   — Хороша девка, — сказал Дежнёв с восхищением своим спутникам. Те согласились с ним.