Сборник Попаданец (СИ) - Мельник Сергей Витальевич - Страница 290

— Мне страшно. — Её руки привычно помогли ему через голову стянуть рубашку. — Это все неправильно.

Пальцы с нежностью побежали по могучей груди, губы с наслаждением покрывали поцелуями покатые трудовые мышцы плеч.

— Не бойся жить, малыш. — Мощь его тела заключила ее в объятья, поднимая высоко-высоко, когда он встал с пола вместе с ней на руках, а она с силой обхватила его торс ногами до сладкой дрожи в бедрах. — Ты достойна этого… он — нет… но ты — да!

— Не бойся, — сказал он ей.

И она перестала. Просто успокоилась, просто вздохнула полной грудью, просто отпустила всю ту черную мглу боли и отчаяния, что засела в груди, дабы здесь и сейчас стать счастливой, жадно припадая губами к его устам и телу. Он был другим, это был совершенно другой человек, и, как ты ни всматривайся в знакомые черты лица, это чувствовалось в каждом его движении. Там, где раньше была резкость, царила мягкость и нежность, он знал, что делает, не отключая разум в лихорадке сжигающей страсти. Это было ново, но этот мужчина двигался не для себя, он двигался для нее, так как это требовало ее тело, именно так, как этого хотелось ей. И это было так прекрасно, что за повтором она уже потянулась сама, уже без смущения и робости, уже без мыслей сливаясь с ним, жадно беря то, чего была лишена столько лет, с криком ощущая его высоту жаром незатухающего пожара своей глубины.

Прочь мысли, прочь страхи, долой обиды! Хватит верить, бояться и ждать. Хватит уже гореть и жить ради пустых людей, здесь и сейчас она будет делать это ради себя и своего будущего! Еще! Требовала она, и еще, и снова, и вновь, она поднимала его на бой со своей ненасытностью и внутренней пустотой, которая наполнялась горячей терпкой влагой, что уже смочила не только их тела, но и скомканные в страсти простыни.

Мягкая страсть чередовалась диким пожаром, затухала в нежных объятиях и поцелуях, дабы вновь вспыхнуть с новой силой, вырываясь сладострастными криками из жадных ртов.

Экс-королева Финора Вальери де Кервье, старая уставшая женщина, лежала, не в силах пошевелиться, в своей постели, обложенная со всех сторон подушками, разметав в стороны седые пряди волос, сквозь слезы бередя в душе клубок воспоминаний.

Как же все это было давно, как же все это и теперь близко. Через года и десятилетия, через условности бренного мира она всю жизнь несла в себе непомерное уважение к тому… кто был с ней в ту ночь. К тому, кто не дал спрыгнуть тогда с парапета башни, кто смог взять её, смог подарить ей новую и очень долгую жизнь, наполненную смыслами побед. Побед над собой, над судьбой и беспросветной тупостью серых безликих тварей, что научились в жизни предавать, истекать желчью и ядом, но даже в малой степени были не способны испытывать благодарность пусть даже не за свою, а за чужую любовь.

К исходу той сладострастной ночи она без тени сомнений и без малейшего внутреннего упрека, твердо стоя на ногах, взяла в руки тяжелый золотой подсвечник…

Сухие плечи старушки подались вверх и вниз, согласно ее мысленному вопросу, можно ли было поступить иначе? Кто его знает? Возможно, были другие пути развития. К примеру, можно было побитой собакой уползти в конуру столицы и, дождавшись там развода, с постной мордой «преспокойно» доживать оставшиеся деньки в родовом замке. Это даже смешно, но скорей всего, через года король бы соизволил сменить свою продажно-покупную дырку новой королевы на старые добрые телеса бывшей супруги. Кто его знает, как бы время все расставило по полочкам? Об этом даже строить догадки неблагодарная затея.

Но вот в чем она была четко уверена, что повторись все вновь, она бы не променяла ни секундочки той ночи даже на самые радужные перспективы будущих картин.

Она была величественна в своих делах, она была масштабна и непрекословно возвышенна, когда с гордостью носила единолично корону, так как ее грех, ее камень, взятый кровью на душу, был не тяжкой ношей, а поводом для своей гордости. Поводом для того, чтобы с презрением в будущем относиться к людской мелочности, поводом для того, чтобы не прощать измен, казнокрадства, предательства и другого беззакония. Вальери даже через века в летописях останется как самый сильный правитель Финора, под чьей властью и покровительством были приняты самые важные и основополагающие законы всей государственности. Она поистине была великой королевой, она была достойной матерью и не менее достойной бабушкой для своих внуков. Она вытащила все на своем горбу, как говорят в народе. Хлебнула горя, но не сломалась ни перед какими трудностями, так как был смысл идти вперед, не опуская руки…

Был…

М-да.

Она глубоко вздохнула, тяжело закашлявшись.

Похоже, пора на покой. Слезы больше не бежали по лицу. Больше, пожалуй, и не нужно, свое она уже отплакала. Смысл ушел, пора и ей…

— Привет, ба. — Она даже не заметила, как в комнату вошел Паскаль, садясь на краешек кровати и беря ее за руку. — Как ты себя чувствуешь?

— А как, по-твоему, может чувствовать себя старая кляча, которой уже давно пора на колбасу? — Старушка ласково провела ладонью по лицу принца. — Ты давай мне тут… Без соплей чтобы, внучек. Держись, оно, конечно, несладко тебе придется, но я верю, ты справишься.

— Спасибо, ба. — Он поцеловал ее руку. — Я очень-очень постараюсь тебя не разочаровать.

— Уж постарайся, сделай милость. — Рассмеялась она и, уже успокоившись, лихо подмигнула ему. — Давай не тяни, чего еще напоследок от меня понадобилось?

— Ульрих Рингмарский. — Принц немного потупился, растерявшись под ее умным взглядом.

— Хороший был мальчик. — Насмешливо вскинула она бровь.

— Говорят, в твоей власти вернуть его к миру живых, — Паскаль улыбнулся.

— А что, надо? — Она задумчиво пожевала губы.

— Да, было бы неплохо. — Кивнул будущий король.

— Что бы вы без меня делали? — Старушка вновь рассмеялась. — Эх вы, молодежь, все бы вам разбазаривать да ломать. Запомни, внучек, на будущее, все, что кажется не нужным, прячь, не выбрасывай, время такая штука, что никогда не знаешь, что тебе в будущем может пригодиться.

Стрелял наугад… ну как наугад, на зуммер Мака, ибо он четко и без кривотолков выдал мне приближение одной весьма занятной и небезызвестной мне фигуры к месту моего невольного проживания.

Молча встал, молча надел на предплечье защитный нарукавник, чтобы тетива не сожгла руку, вытащил стрелу из колчана, и, растянув до дрожи в руках плечи лука, без тени сомнений спустил стальной клюв стрелы, что с гулом оперения улетела через кусты в сторону тропинки, ведущей от ворот моей красивой камеры содержания.

— Это, кажется, ваше, молодой человек? — Буквально через полминутки на тропе показалась статная фигура одноглазого эльфа, сжимающего в руке мой гостинец. — Что-то вы, сударь, смотрю, не очень радушный хозяин.

— Ты принес мне черную метку, Слепой Пью? — произнес я, поджав губы и не без интереса рассматривая изменившегося эльфа.

— Не знаю, о чем вы, господин барон… — Он поднялся по ступенькам и, не спрашивая разрешения, вальяжно развалился в одном из моих кресел, попутно водрузив на стол между нами глиняный кувшин, похоже с вином. — Но гостинец у меня к вам однозначно припасен.

— Ваше великодушие не знает границ. — Ухмыльнулся я, сграбастав кувшинчик и без ложной скромности, прямо с горлышка, выкинув в сад пробку, сделал пару глотков.

— Господин барон! — Покачал он осуждающе головой, следя за моими действиями. — Это же Ди Патонаре Аль Ватемира! Ему уже семьдесят лет, где ваши манеры? Хоть бы для приличия в кружки разлили!

— В кружки белки насрали, — ответил я, отсалютовав своему собеседнику кувшинчиком, еще раз приложившись к вину. — И к слову, да. Действительно чувствуется, что этому уксусу уже семьдесят лет, ничего, что ли, приличней не нашлось?

— М-да. — Леофоль скрестил на груди руки, задумчиво, словно птица, боком рассматривая меня. — На пользу вам ваша смерть явно не пошла.

— Вы тоже, я смотрю, не так давно пытались на тот свет попасть? — Усмехнулся я, кивая на его увечья и отставляя в сторону вино.