Иосиф Грозный
(Историко-художественное исследование) - Никонов Николай Григорьевич - Страница 59

— Налывай сэбэ… Попьем вмэстэ…

Они пили чай молча. Он — слегка хмурясь, она — чуть-чуть улыбаясь, поглядывая на него. Зубы у Валечки были отменные, слитные. Закончив чаепитие, Сталин закурил папиросу и, теперь глядя на Валечку как бы оценивающим взглядом, — деловито убирала со стола, ставила тарелки-чашки на подносы, — сказал:

— Убэрошь… Приходы… Покажи… рейтузы… О! Хорошо… Приходы.

И это тоже был ритуал их тайной жизни.

Раздевался он всегда, отвернувшись от нее, сидя в кресле, стягивал сапоги. Морщился от боли в суставах. Тем временем Валечка деловито стелила на широком диване. Взбивала подушки, оправляла одеяло. Ложился он всегда первым, к стене, и смотрел, как раздевается эта женщина. Снимая передник, расстегивая кофточку или через голову ловко освобождаясь от платья, она была так же мила, ловка, изящна в движениях, воплощенная женщина во всем, в том, как распускала волосы, держа шпильки-приколки в зубах, в том, как выпускала из тугого бюстгальтера белые полные груди с неожиданно коричневыми восточными сосками (Сталин их очень любил), и в том, как оправляла резинки длинных до колен, панталон, чаще розового или белого цвета. В них она была неотразимой и хорошо понимала это, когда осторожно и плавно ложилась рядом, свежая, тяжелая, пахучая, с легким запахом молодого и как бы девичьего пота. Сталин любил этот ее запах и не позволял пользоваться никакими духами.

Закрыла дверь. Положила ключ перед ним на столик-тумбочку. Погасила свет. Легли. Великий вождь, «гениальный продолжатель дела Ленина», Верховный главнокомандующий, председатель ГКО и Совета Министров, Генеральный секретарь Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков), шестидесятитрехлетний, и простая, мягкая, круглая, двадцати с небольшим лет девочка-женщина. Он — жесткий, с жесткими руками, табачным духом. Она — свежая, как Весна, с молочным запахом грудей и рта, ветровой и апрельской свежестью распущенных волос… Что общего? Но вот его жесткая рука легла на припухлую округлость ее талии, продвинулась под резинку, ощутила нежное бедро. И вот уже он, как мальчик к матери, приткнулся к ней, и ощутил, как, словно бы от одного этого прикосновения, спадает, растворяется его усталость, и расслабленно почувствовал ее губы на своем лице.

И любовь их была сильной и краткой, потому что тотчас оба провалились в усталый, глубокий сон.

Утром Сталин пробудился первым и сквозь слабый свет, едва проникавший сквозь затемненные шторы, смотрел на лицо спящей деревенским блаженным сном Валечки.

Она спала на спине и тихо посапывала. Валечка… Кажется, впервые за столькие годы страшной, безлюбой, суматошной и опасной жизни он наконец обрел это трудное, но так необходимое ему, — ему ли только? — счастье обладания нужной и нравящейся ему женщиной. Само слово «любовь» давно ушло из его обихода. Ее он не испытал (не успел, возможно, испытать) ни с первой своей женой, которую отдаленно, очень отдаленно напоминала эта спящая Валечка, ни с Надеждой, когда их любовь омрачалась этими вечными ссорами, вздорами, вперемежку с взрывами чувственности у обоих и подчас чем-то похожим на взаимную ненависть. И эти женщины в его ссылках, кочевьях, какая-то пошлая, коровья, что ли, собачья не то, «любовь» с нелюбимыми… И даже «любовь» с актрисами, певичками, пахнувшими разнообразными духами, холодными, лживыми, приставучими, молодыми, с кем его на ночь-две сводила давящая мужская нужда и похоть. С ними, актрисами, и в жизни, и в кровати он расставался без сожаления, скорее даже с облегчением, а потом и вовсе прекращал принимать у себя.

Он закурил, при свете спички еще раз оглядел милое лицо каменно спящей Валечки и усмехнулся. После их любви они менялись местами на диване — она спала у стены, а он с краю — с пистолетом под подушкой. Вспомнил недалекий, в общем, майский день перед самой войной, когда на Красной площади проходил парад физкультурников. Было не по-весеннему жарко, и все члены Политбюро, кроме него, облачились в белые костюмы и белые фуражки, а Молотов и этот Калинин даже в белые кепки!

Когда пошли физкультурники, а точнее, здоровые упитанные москвички в белых трусах-шароварах с резинками, похотливые Ворошилов и Берия едва только не вывалились за борта мавзолейской трибуны. А старикан Калинин все поправлял очки, чтобы лучше видеть. Из всех возбужденных правительственных мужиков, имевших, как там ни крути, скучных, допотопных, бездарных жен-крокодилиц, от которых они привычно страдали, он один был спокоен, улыбчив и глядел на шеренги идущих женщин без всякой зависти. И это потому, что у него самого была такая женщина — и даже лучше многих этих полуобнаженных и радостно демонстрирующих свою тугую плоть молодых баб.

Валечка… Вот она спит с ним и дает ему ту великую радость и дыхание жизни, без которых он, возможно, и не был бы ни столь спокойным, ни столь рассудительным, ни столь решительным в делах и поступках.

Валечка, очевидно, от запаха табака, заворочалась, проснулась и попыталась сразу встать, но он не дал ей сделать этого, а, бросив папиросу, привлек к себе и стал целовать ее волосы и лицо с каким-то истинно любовным и даже словно отцовским чувством.

Валечка… Это и было, пожалуй, его единственное счастье в столь суровую, лихую и пасмурную пору.

Глава семнадцатая

ТАНКОВАЯ ДУГА

Таких сражений в мире людском больше не было, и вряд ли будут они. Человечество, кажется, умнеет. Если быть исторически точным, идея войны, победы или даже решающего сражения с абсолютным превосходством в технике рождалась всякий раз, когда появлялся завоеватель с претензией на мировое господство. Древние китайцы изобрели порох. Древние индийские цари бросили в бой слонов… Фараоны применили боевые колесницы… Македонцы — закованные в латы фаланги… Римляне и греки — нефть, катапульты и баллисты… Греческий воинственный царь Пирр использовал все тогдашние военные новинки — и победил! Но победа его недаром стала называться пирровой! И во всех случаях, если быть опять же исторически точным, того, кто с помощью новой техники надеялся завоевать мировое господство, кто, уподобляясь блефующему картежнику, ставил на карту все, что было (и чего даже не было — раз он блефовал!), ждало поражение, ибо войны с мечтой завладеть миром — это не более чем миражные утопии, а в самом реальном и кровавом случае — со временем потерянные победы. Македонский… Цезарь… Чингиз… Наполеон… Ленин… Гитлер…

Не избежал искушения и Сталин, когда с лета 1934 года регулярно стал приглашать на новую дачу в Кунцево (реже в Кремль) конструкторов самолетов, танков, моторов, орудий и минометов и даже стрелкового автоматического оружия.

Обычно же перед такими приемами к Сталину отдельно и строго конфиденциально, под роспись у Поскребышева, приглашались не самые главные величины. И приемы для таких инженеров, техников, экспертов были только рабочими. Вождь интересовался мнением специалистов, задавал вопросы, выяснял сильные и слабые стороны производства, внимательно выслушивал, делая пометки, и отпускал растерянных и озадаченных консультантов, напомнив о строгом неразглашении этого свидания. Добавлю, что ЧАСТЬ специалистов, беседовавших с вождем с глазу на глаз (часть, а не все!) были агентами его собственной разведки. Они скромно работали в ЦАГИ, в секретных институтах, конструкторских бюро, на больших заводах. Забегая вперед, скажу, что это они «закладывали» позднее конструкторов ГЛАВНЫХ, выявляли «вредителей» в 35—41-м, в войну же многие из них стали «парторгами ЦК», но все тщательно скрывали близкое ЗНАКОМСТВО со Сталиным. Сталин не терпел болтунов. Один такой, например, проговорился как-то, что стоял рядом со Сталиным на трибуне Мавзолея, якобы по поводу пуска первой очереди метрополитена (а он, хвастун, это метро якобы строил). Через три дня трепач этот был арестован и четыре года отбывал рабочим на лесобирже, пока его все-таки не пожалели и не освободили, поняв, что это просто новый Мюнхгаузен.