Красная Армия в освещении современников
(Белых и иностранцев 1918-1924) - Скерский К. В. - Страница 23

Вина казачества, по мнению автора, заключалась в том, что оно поддалось советской пропаганде, вина же командования донской армией — в том, что оно не сумело организовать широкой пропаганды ни за границей, ни в тылу, ни у себя на фронте, «что блестяще было оборудовано советской властью, сумевшей не только отуманить доверчивые казацкие головы, но и поколебать взгляды большинства мира» (стр. 68).

Пессимизм, появившийся в первой половине 1919 г., видимо, непрерывно возрастал, и белые стали копировать большевистские методы пропаганды в то время, как Красная армия продолжала проявлять «необычайную энергию, необычайную гибкость, ловкость и уменье в использовании всех средств и возможностей для скорейшей ликвидации вооруженных сил на юге»[106].

Одним из таких «средств» пропаганды был плакат. В гражданской войне он сыграл громадную роль. Реализм нашего плаката, строгая конкретность изображения, отсутствие тематической отвлеченности, дыхание гнева, не знающего жалости, которым был проникнут плакат— все это било по нервам белых наблюдателей и невольно наводило на сравнения:

«Отважные плакаты казались жалкими рядом с великолепными плакатами большевиков, а ведь в художественной части работали такие имена, как И. Билибин и Е. Лансере», — сокрушенно восклицает один из работников[107] «освага» (осведомительно агитационного отдела добровольческой армии. К.С.).

Белые понимали, что агитация хороша и только тогда достигнет цели, когда она «дерзка и напориста», когда «кажет юркую свою рожу из-за плеч оратора противника», когда, наконец, агитатор представляется врагам таким опасным, что они гоняются за ним, «подобно тому, как Лафайет гонялся за Жан-Поль Маратом под сводами заштатных французских монастырей».

Но… в действительности этого, увы, далеко не было: дерзость и напор были, но только не у белых:

«У большевиков за бронепоездом идет агитпоезд; у Деникина агитпоезд трухтел, жалобно и трусливо позванивая скрепами цепей, вслед за пассажирским».

Белые все время сравнивали свой масштаб, свои приемы и методы пропаганды с приемами и методами, применявшимися у красных, и неизменно приходили в состояние тихой грусти — не на одном только южном фронте, не только в добровольческой армии.

«Обращаясь к вопросу — писал уже упоминавшийся нами, но по другому поводу, военно-полевой прокурор армии северной области, Добровольский[108] —об организации на фронте агитации и пропаганды с целью борьбы с большевистской агитацией и внедрения в солдатские массы разумных государственных идей, необходимо с грустью признать, что это дело было поставлено у большевиков гораздо лучше, чем у нас»… наши войска черпали «все сведения о текущих событиях из большевистской литературы, в изобилии разбрасываемой неприятелем».

«Масштаб деятельности культурно-просветительного отделения нашего штаба — признает Добровольский— в области издания агитационной литературы носил скромный характер и не мог сравниться с тем широким размахом, который был присущ противнику, считавшему агитацию и пропаганду самыми верными орудиями своей борьбы.

В то время как наши плакаты были скромных размеров и большей частью без рисунков, противник выпускал их грандиозных размеров, иллюстрируя свои лозунги великолепными рисунками. Чувствовалось, что мы еще не оценили всего влияния этого могучего средства борьбы на психологию народных масс, что мы не умеем спуститься до уровня понимания последних и судим по самим себе, брезгливо относясь к тому дешевому в наших глазах эффекту, который эти плакаты на нас производят.

Противник лучше нас знал и понимал, с кем имеет дело, и бил нас в этой области на каждом шагу, хотя казалось бы, что его безобразная деятельность давала куда больше материала для использования его в агитационных целях».

Осенью 1919 г. начался постепенный уход союзников (англичан) из Архангельска; окончательная эвакуация предполагалась в средних числах октября, но в ночь с 26 на 27 сентября 1919 г. они незаметно исчезли. Белогвардейцы очутились против своего, конечно, желания, «опять в России», «в русском городе Архангельске». Дела на других фронтах гражданской войны тли частью вполне определенно благоприятно для красных, частью не были точно известны населению северной области. Этому населению, численностью около 450 тысяч человек, т. е. равнявшемуся, примерно, народонаселению Петербургской стороны старого Петербурга, надо было вступать, после ухода союзников, в единоборство со всей остальной Россией.

При этом белые должны были все время твердить о необходимости борьбы, в то время, как красные призывали к миру.

Обстановка для пропаганды и агитации складывалась для красных благоприятно, а как они ее использовали — показывает следующая выдержка из той же статьи Добровольского[109]:

«Падение других фронтов было немедленно использовано большевиками в агитационных целях для разложения нашего фронта. Как из рога изобилия посыпались на нас прокламации с призывом немедленного прекращения борьбы. Нужно отдать справедливость, что составлены они были чрезвычайно искусно и несомненно должны были произвести сильное впечатление не только на солдатские массы и население, но даже и на офицеров. Так как наше правительство не давало повода для обвинения в контр-революционности, то политические вопросы в прокламациях большей частью совершенно обходились и центр тяжести был перенесен на доказательства безрассудности и бессмысленности нашего дальнейшего сопротивления всей остальной России.

„Неужели вы серьезно предполагаете продолжать борьбу с нами. Ведь мы можем Вас в любой момент сбросить с вашего пятачка пинком ноги в море“—твердили воззвания к населению и войскам, после чего рекомендовалось немедленно прекратить бессмысленную бойню, а если офицеры будут сопротивляться этому, то связать их и выдать. Однако, и последние не были обойдены вниманием, и к ним последовали специальные обращения за многочисленными подписями офицеров Красной армии».

В резолютивной части своей статьи, остановившись на неудовлетворительности белой агитации и пропаганды, Добровольский пишет[110]:

«Наши руководящие правительственные круги недооценивали всего значения этого могучего средства борьбы в смысле его исключительного влияния на психологию масс. Между тем, у противника это дело было в руках ответственных коммунистических деятелей и насколько важное значение они придавали ему, видно из того, что в критические моменты они на фронт вместе с броневыми поездами двигали агитационные поезда имени Троцкого и Ленина. Достаточно припомнить последний фазис нашей борьбы на севере, чтобы понять, какого успеха они достигли в этой области».

Для колчаковского фронта можно считать достаточно интересными замечания Фурнье в июльской книжке «Revue Militaire Française» за 1922 г.[111].

Французский автор считает, что Красная армия родилась и сложилась в период гражданской и советско- польской войн. Особенности ее организации, комплектования, ее воспитания и применения были обусловлены обстоятельствами непосредственных войн. Поэтому он находит необходимым, прежде чем изучать современное положение Красной армии, сказать несколько слов о выполненных ею операциях, остановившись на наиболее характерных.

К числу таковых Фурнье, в первую голову, относит кампанию против Колчака, решением которой он считает атаку красными 27 апреля 1919 г. 11 дивизии западной армии (Колчака), занимавшей сектор между Самарой и Бугурусланом, — атаку, закончившуюся, по его словам, успешно, благодаря переходу на сторону красных полка Терещенко, находившегося во второй линии, сзади 11 дивизии, который перебил своих офицеров и открыл огонь по впереди стоящим войскам.