Месть женщины - Калинина Наталья Дмитриевна - Страница 27

Он чуть ли не силой затолкал меня в ванну, быстро свинтил шляпку гибкого душа и пустил мне между ног струю горячей воды.

— Делай так всегда, поняла? А то с ходу подзалетишь. Тебе еще рановато иметь детей, поняла? Скажи, тебе было со мной хорошо?

— Да, — прошептала я. — Я не знала, что так может быть.

— Выходит, я твой первый мужчина. — Саша усмехнулся. — Угораздило же тебя втюриться в этого Арбатского принца. Люби лучше меня.

— Нет, это совсем другое. — Я решительно замотала головой. — Любовь это не только то, что в постели. В постели всего какой-то миг наслаждения, а потом…

— Тебе рано философствовать на тему любви, — сказал Саша, заворачивая меня в махровую простыню и поднимая на руки. — Отнесу-ка я тебя к твоей Джульетте в опочивальню. Если бы мне не улетать завтра утром на съемки, я бы еще не один раз заставил тебя раздвинуть твои дивные ножки. Но я вернусь, слышишь? К тебе. И очень скоро. Ты только не позволяй больше своему Алешке устраивать комедию из того, что на самом деле называется трагедией. Обещаешь? Или снова поддашься на его слюнявые уговоры?

— Но я ведь знаю тебя с детства, и потому согласилась… — начала было я.

— Это соображение меня слегка успокаивает, хотя… — Саша внимательно посмотрел на меня. — Мне тоже кажется, что ты не смогла бы лечь под кого угодно. — Он тряхнул головой, провел языком по моим губам и опустил меня на пол возле двери в спальню. — Прилечу через неделю. К тебе. И мы в корне изменим нашу жизнь. Идет?

Алешка крепко спал, развалившись поперек тахты. В комнате воняло водкой. Я не стала его тревожить и, как была, в полотенце вышла в коридор. Саша обувался в прихожей.

— Ты очень красивая и вообще какая-то необычная. Я буду думать о тебе всю неделю и, наверное, ни с кем не захочу спать. Но это, мне кажется, не любовь, да и в судьбу я не больно верю… Черт побери, к чему эти сентиментальные монологи, а? Словом, прости меня за все. — Саша взял меня за подбородок и заглянул в глаза. — Я был последней скотиной, жеребцом. Ударь меня по морде. И посильней.

Я приподнялась на цыпочки и поцеловала Сашу в губы. Не оглядываясь, он выскочил за дверь. Я слышала, как он сбегал вниз по лестнице, громко топая ногами. Я бросилась на кухню и, взобравшись с ногами на подоконник, смотрела, как он удалялся по нашему переулку, ни разу не обернувшись.

…За окном стало совсем темно, и Ян встал, зажег свечу.

— Сейчас затоплю печь и поставлю чайник, — сказал он. — Больше не хочу тебя слушать. Внутри болит.

В поезде у Анджея начались сильные рези в животе. Он корчился на верхней полке, кусая губы. Сосед по купе сходил к бригадиру поезда, и на ближайшей станции Анджея увезла в больницу машина «Скорой помощи». Его без промедления положили на операционный стол, и дежурный хирург вырезал гнойный аппендицит. Операция прошла успешно, только из-за экономии анестезина Анджею пришлось помучиться от боли уже потом.

Это был маленький провинциальный городок среди тамбовских степей — тихий, пыльный, живущий обособленно и однообразно.

Анджей смотрел в затененное большими тополями окно больничной палаты на улицу, по которой изредка проезжали машины, слушал радио, почитывал газеты. Соседи попались молчаливые, никто не лез в душу со своим любопытством. Медперсонал относился к Анджею внимательней, чем к остальным больным. Он воспринимал это как должное.

Ему вернули сумку и вещи, и он с радостью убедился, что все на месте — вплоть до перочинного ножа. О существовании денег, очевидно, никто и не догадался: дешевая клеенчатая сумка оказалась надежней любого сейфа, по поводу денег и документов он объяснил, очнувшись от наркоза, что в Москве, когда он делал пересадку, у него украли бумажник, где они лежали, добавив, что ехал к матери в Тамбов.

Хирург, полноватая женщина лет тридцати пяти с крупными чертами лица и добрыми карими глазами, на пятый день после операции сказала, присев на стул возле кровати Анджея:

— Мы можем выписать вас в начале следующей недели, но в дорогу вам рановато, Андрей Германович. — И, слегка смутившись, добавила: — Но вы можете пожить недельку у меня. Я живу с матерью. У меня нет ни детей, ни мужа.

— Спасибо, Анастасия Ивановна, но мне, право, неловко тревожить ваш складный образ жизни своим вторжением, — начал было Анджей и внезапно осекся, поняв, что основательно подзабыл русский и теперь выражается на каком-то тарабарском наречии.

— Гляжу я на вас и думаю: давно не встречала таких воспитанных и интеллигентных людей, — сказала Анастасия Ивановна, поправляя цепочку на полной молочно-белой шее. — В вас, как мне кажется, есть немецкая кровь. Угадала?

— У меня мама немка, — тут же нашелся Анджей. — Отец бросил нас, когда я пешком под стол бродил. — Он снова почувствовал, что фраза получилась нерусская, и виновато улыбнулся: — Мама говорила со мной по-немецки. Да и все соседи были немцами. Но у меня, к счастью, не немецкая фамилия и в паспорте написано, что я русский. Поэтому меня взяли в армию и я был на фронте.

Он снова улыбнулся своей обезоруживающе виноватой улыбкой, и Анастасия Ивановна была покорена.

— Фамилия у вас знаменитая. И такая красивая. Чайко-овский, — нараспев произнесла она. — Мой самый любимый композитор, между прочим. Вы случайно не родственником ему доводитесь?

— Увы, нет. — Анджей рылся в памяти, припоминая биографию своего знаменитого «однофамильца». — На Урале это довольно… частая фамилия. Фу, опять я делаю ошибки. Простите, что я так плохо говорю по-русски.

— Ну что вы! — горячо запротестовала Анастасия Ивановна. — Вы говорите очень правильно и необычно. Все сейчас говорят как-то… одинаково.

Через два дня Анастасия Ивановна перевезла Анджея к себе домой в больничной «скорой помощи», нисколько не таясь и не смущаясь своих коллег. Она жила в старом деревянном доме на окраине города. Из его окон было видно бескрайнее море созревающей пшеницы.

Без белого халата и косметики она показалась Анджею худей и моложе, к тому же у нее была красивая молочно-белая шея. Она сказала, когда они ужинали втроем с ее матерью, еще не старой женщиной с породистым лицом и хорошими манерами:

— Вы мне нравитесь, Андрей Германович, но, поверьте, я пригласила вас к себе без какого-либо умысла. Я не синий чулок, но мне почему-то всегда не везло с мужчинами. Вероятно, потому, что не хватало на них времени.

— Нет, Стасечка, это потому, что ты слишком серьезно к ним относишься, — вступила в разговор Анна Несторовна. — Мужчины боятся слишком серьезных женщин. Правда, Андрюша?

Анджею вдруг сделалось легко и уютно. Он весело рассмеялся и расслабился весь до кончиков ногтей. В доме пахло пирогами и вишневым вареньем, на кухне тикали ходики, за окнами колыхались волны пшеничного моря.

— Ну, я, наоборот, люблю серьезных женщин, только они меня почему-то сбоку обходят. Ой, опять не по-русски сказал. Анна Несторовна, Бога ради, хоть вы помогите мне наконец заговорить на чистом русском языке.

Предложение было с энтузиазмом принято, ибо угодило как нельзя в точку: Анна Несторовна до сих пор преподавала в средней школе русский язык и литературу. Завязалась оживленная беседа о русской и вообще славянской поэзии.

После чая Анастасия Ивановна взяла гитару и спела сентиментальную песенку из какого-то советского кинофильма. У нее был красивый грудной голос, но почти не было слуха, и Анджей делал над собой усилие, чтобы не морщиться, когда она брала откровенно фальшивые ноты. Он сел за пианино. Оно было расстроено, несколько клавиш западало, и тем не менее Анджей умудрился сыграть «Баркаролу» и «Подснежник» Чайковского, потом вдруг заиграл «Un Sospiro» Листа, сразу же сбился и со стуком захлопнул крышку. Женщины были сражены наповал. Анна Несторовна, пожелав спокойной ночи, тактично удалилась к себе. Анастасия Ивановна стала не спеша убирать со стола посуду.

Анджей чувствовал, что она только и ждет от него знака и что первая его ни за что не подаст. У него еще побаливал живот, но дело было вовсе не в этом — он совсем не хотел эту женщину. Она была ему отнюдь не противна, даже симпатична, просто Анастасия Ивановна являла собой полную противоположность тому, что привлекало его, Анджея Ковальски, в женщине. И в то же время она отдаленно напоминала Юстину. Ту самую Юстину, к которой он, кажется, никогда не пылал особой страстью, но которой ему сейчас так не хватало. «Старею, — пронеслось в мозгу. — Хочется покоя… Но ведь покой — это так скучно и банально…»